Артём щёлкнул клавишей, и на экране появилось последнее письмо от заказчика: «Артём, концепт слабоват. Нет вау-эффекта. Давайте что-то смелее, эпатажнее. Надо продавать!» Он откинулся в кресле, закрыл глаза. «Продавать». Это слово было мантрой его жизни последние десять лет. Продавать стиральные порошки, продавать политиков, продавать образ жизни. Он был успешным копирайтером, а по сути — профессиональным продавцом воздуха. А когда-то, в свои семнадцать, он собирался менять мир.
Телефон зазвонил, вырвав его из тягостных раздумий. Незнакомый номер, городской.
— Алло, Артём Викторович? Говорит Марина Сергеевна, из гимназии №3. Вы наш выпускник, 2003 год?
Гимназия. Храм его юношеского максимализма. Он там был главным редактором школьной газеты «Голос», которая потрясала основы: писала о курящих учителях, о свалке за спортзалом, организовала акцию против повышения платы за обеды. Его даже вызывали «на ковёр» к директору.
— Да, это я. Чем могу помочь?
— У нас юбилей, 50 лет гимназии. Готовим стенд к выставке в краеведческом музее. Ищем архивные материалы. У нас почти ничего не сохранилось от вашей «бумажной» эпохи. А вы, мы слышали, стали большим специалистом по медиа! Не могли бы вы помочь? Посмотреть, может, что-то у вас осталось? Хоть несколько номеров…
Артём хотел отказаться. У него дедлайн, горят проекты. Но в голосе женщины звучала такая безнадёжная просьба, что он не смог.
— Хорошо, — сказал он. — У родителей на антресолях, наверное, что-то есть. Посмотрю.
На следующий вечер он приехал в свою старую квартиру. Родители были рады, накормили ужином. Антресоли. Царство пыли и забытых смыслов. И там, в картонной коробке из-под «Памира», между старыми учебниками и коллекцией марок, он нашёл её. Папка с потрёпанной надписью: «Голос. 2001-2003».
Он развязал тесёмки. Запах старой бумаги, типографской краски (они печатали на ризографе). Он вынул первый попавшийся номер. №5, декабрь 2002 года. На первой полосе — его редакционная колонка. Заголовок: «Равнодушие — это преступление». Он начал читать. И ему стало физически неловко. Какие пафосные, наивные, громкие фразы! «Мы, поколение нового тысячелетия, не позволим заткнуть нам рот!», «Истина дороже комфорта!», «Мы требуем диалога!». Он помнил, как это писал. Сердце билось, пальцы летали по клавиатуре старого «Пентиума». Он был уверен, что каждое его слово — гвоздь в крышку гроба всеобщего лицемерия.
Он перелистывал. Репортаж о том, как они с одноклассником ночью дежурили у школьной свалки и поймали за выбросом химреактивов лаборантку. Фельетон о завуче-формалисте. Поэтические опыты одноклассницы. Глядя на это сейчас, он видел не смелый голос правды, а мальчишеское позёрство, максимализм, незнание реальной стоимости действий. «Продавать» казалось куда честнее.
Он уже собирался отснять несколько страниц на телефон и забыть, когда из папки выпал сложенный вчетверо листок. Не газетный, а обычный, в линейку. Он развернул. Заголовок: «Чёрный список». Под ним — столбик фамилий. Всего семь. А ниже, другим почерком, его рукой: «Список тех, кто предал. Кто промолчал. Кто выбрал покой вместо правды. Мы не забудем. Мы не простим».
Ледяная волна прокатилась по спине. Он вспомнил. Это был итог их последнего, самого громкого расследования. Они попытались доказать, что один из учителей вымогал деньги у учеников за положительные оценки. Не вышло. Свидетели отказались от показаний. Их газету закрыли. А он, Артём, в ярости и бессилии составил этот список. Фамилии тех одноклассников, которые в последний момент струсили, не подписали коллективное письмо. Среди них были его друзья. С тех пор он с ними не разговаривал. Просто вычеркнул из жизни.
Он сел на пол посреди разбросанных старых вещей и смотрел на этот листок. «Мы не забудем. Мы не простим». Какая гордыня. Какая глупость. Он, профессиональный создатель образов, понимал: это был чистой воды теракт подросткового эго. Он объявил этих людей предателями за то, что они испугались. За то, что у кого-то были больные родители, у кого-то — строгий отец, а кто-то просто не хотел проблем перед выпуском. Он присвоил себе право судить.
И что теперь? Он, мастер продаж, который за последний месяц написал тексты для рекламы микрозаймов («мечты не ждут!») и для политика, которого в глубине душа презирал. Кто он такой, чтобы кого-то судить?
Марина Сергеевна звонила ещё раз, благодарила за присланные сканы, приглашала на юбилей. Артём согласился. Не из ностальгии, а из чувства долга. Может, из желания посмотреть в глаза тем, кого он внёс в свой «чёрный список».
Актовая зала гимназии была полна. Запах духов, гул голосов, смех. Люди узнавали друг друга, восклицали. Артём стоял в сторонке, чувствуя себя шпионом. И вот он увидел её. Наташу Королёву. Она была третьей в том списке. Она тогда сказала: «Мои родители учителя в этой же школе. Их уволят, если я подпишу». Он назвал её трусихой.
Сейчас она была уверенной в себе женщиной, в элегантном костюме, разговаривала с кем-то из бывших преподавателей. Он подошёл.
— Наташа? — его голос прозвучал хрипло.
Она обернулась. Взгляд скользнул по его лицу — и узнал. Улыбка стала натянутой.
— Артём. Привет. Слышала, ты большой начальник.
— Ну, знаешь… — он мотнул головой. — А ты?
— Я здесь, в городе. У меня своя юридическая фирма.
— Помогаешь людям? — спросил он, и вопрос прозвучал не как любезность, а как допрос.
— Стараюсь, — она внимательно посмотрела на него. — А ты? Всё ещё борешься с системой?
В её голосе не было злости. Была усталая ирония.
— Я её часть, — честно признался он. — Продаю систему.
Она кивнула, как будто так и знала.
— Знаешь, — сказала она неожиданно. — Я тебе тогда завидовала. Ты был таким… бесстрашным. Как факел. Я думала: вот он, настоящий. А я — серая мышь. — Она помолчала. — Но потом я поняла. Быть факелом — легко. Осветить на секунду и сгореть. А вот строить что-то долгое, в тишине, без фанфар… Это сложнее. И, может, полезнее.
Он не нашёлся, что ответить. Она улыбнулась уже мягче.
— Ладно, не портим вечер. Было приятно увидеться.
Она ушла. Он остался один со своей правдой. Его «факел» ничего не сжёг, кроме нескольких подростковых дружб. А её «тихая работа» помогала реальным людям.
Вечером, на стенде в музее, он увидел свой старый номер «Голоса» под стеклом. Рядом — подпись: «Пример гражданской позиции школьников 2000-х». Его тошнило от этой формулировки. Никакой это не был пример. Это была игра. Красивая, искренняя, но игра.
Когда все расходились, он подошёл к Марине Сергеевне, бывшей завучу, а теперь хранительнице музея.
— Марина Сергеевна, а… а тот учитель, из-за которого нас закрыли? Бурцев?
— Ох, Бурцев… — она вздохнула. — Уволился через год по собственному. Уехал. История тёмная. Возможно, вы были правы. Но доказательств не было.
— А мы… мы были правы, действуя так, как действовали?
Старая учительница посмотрела на него поверх очков.
— Вы были правы в порыве. И неправы в методах. Вы хотели победы, а не правды. Правда требует терпения. А вы хотели всё и сразу.
Он шёл домой по темным улицам своего родного города. В кармане пальчика лежал тот самый листок со «Списком предателей». Он достал его, остановился под фонарём. Достал ручку. И аккуратно, старательно, зачёркивал каждую фамилию. Не потому что простил. Потому что не имел права не прощать. Потому что сам стал тем, против кого тогда так яростно боролся.
Но когда последняя фамилия была перечёркнута, он почувствовал не облегчение, а пустоту. Он похоронил своего юного, яростного двойника. И что осталось? Умелый продавец с пустым местом внутри.
Дома, перед тем как лечь спать, он зашёл на сайт местного волонтёрского центра. Прокручивал списки нуждающихся в помощи. Старушки, которым нужен ремонт, дети в онкодиспансере, приют для животных. Всё было мелко, буднично, без пафоса. Никакого «удара по системе». Просто чья-то боль, которую можно немного облегчить.
Он нашёл контакты. Написал: «Здравствуйте. Я могу помочь с текстами для вашего сайта, с соцсетями. Бесплатно». Отправил в три места.
Ответ пришёл не сразу. Но когда пришёл — короткое «спасибо, будем рады», — он понял, что это и есть его новый «Чёрный список». Только теперь это будет список дел. Мелких, тихих, никому не известных. Не ради «вау-эффекта». Расплата по долгу перед тем мальчиком с факелом, который хотел менять мир, но не знал как. Теперь он знал. Менять не мир, а чью-то одну, конкретную жизнь. Начинать не с манифеста, а с одного доброго поступка. Его юность требовала громких слов. Его зрелость, наконец, была готова к тихим поступкам. И в этом был следующий поворот — не назад, а вглубь.
