Алексей покупал старый советский фотоаппарат «Зенит» исключительно из эстетических соображений. Он должен был стать стильным элементом на книжной полке в его новом кабинете руководителя отдела аналитики. Тяжёлый, брутальный, с потёртой кожей — символ аналоговой эпохи, которой он, цифровой человек, немного боялся и потому фетишизировал. Блошиный рынок на окраине города был идеальным местом для такого приобретения: здесь царил запах пыли, старого дерева и тихого отчаяния.
Продавец, сухонький старичок с ясными, слишком внимательными глазами, взял с него три тысячи рублей, бережно передал аппарат и сказал: «С плёнкой внутри. Может, там шедевры». Алексей вежливо улыбнулся. Плёнка, скорее всего, была засвечена или пуста. Но мысль о том, что внутри может быть чьё-то чужое прошлое, добавляла предмету шарма.
Аппарат пролежал на полке две недели, пока в одну скучную субботу Алексею не пришло в голову проверить «наследство». Он заказал услугу проявки и оцифровки в специализированной лаборатории, которая обслуживала фотографов-хипстеров. Через три дня на почту пришло письмо с архивом.
Он открыл файлы за чашкой эспрессо, ожидая увидеть размытые силуэты, пятна света или, в лучшем случае, фотографии каких-нибудь советских праздников. Первые кадры оправдали ожидания: нечёткие изображения парка, скамейки, деревья. Но на пятом кадре он замер.
На фотографии, сделанной, судя по всему, летним днём, была компания молодых людей. Они сидели на ступенях какого-то широкого крыльца, обнявшись, смеясь в объектив. Парни в растянутых футболках, девушки в ярких платьях. В центре, с гитарой на коленях и с сигаретой в углу рта, сидел молодой человек. И этим молодым человеком был он сам.
Алексей отодвинул чашку. Сердце заколотилось с идиотской силой. Он пригляделся. Да, это он. Ему лет девятнадцать-двадцать. Волосы длиннее, лицо худее, глаза смотрят с такой беззаботной, почти дерзкой радостью, которой сейчас в его взгляде не было и в помине. Он не узнавал ни места, ни людей вокруг себя. Но он узнавал выражение своего лица — он так улыбался, только когда был по-настоящему, до головокружения, счастлив.
Он лихорадочно пролистал остальные кадры. Их было тридцать шесть. Он на всех. Он с той же гитарой у костра на берегу реки. Он целует в щёку смеющуюся рыжеволосую девушку. Он несёт на плечах кого-то из парней. Он спит, прислонившись к дереву, в лучах заката. Фотографии были пронизаны ощущением абсолютной свободы, бегства, какого-то вневременного путешествия.
Алексей встал и подошёл к зеркалу в прихожей. Строгий деловой костюм, аккуратная стрижка, взгляд, привыкший концентрироваться на графиках и цифрах. От того парня с фотографии не осталось ничего. Ни гитары (он бросил заниматься в институте), ни такой позы (он давно не сидел, развалившись, на полу), ни такой улыбки. Он не помнил этого. Вообще. Ни эпизода, ни людей, ни места. Это было похоже на чужую жизнь, вставшую в его память клипом из неизвестного фильма.
Он пытался рационально объяснить. Может, это его двойник? Но родинка на шее, шрам на брови от детской травмы — всё совпадало. Может, фотомонтаж? Но качество, плёнка, стиль одежды — всё указывало на конец девяностых. Он провёл то лето после первого курса, работая курьером. Он был уверен. Он помнил скуку, душные офисы, первую зарплату. Но не помнил ни реки, ни костра, ни рыжей девушки.
Он вернулся к компьютеру и увеличил лица других людей на фото. Вглядывался. Никого. Совершенно незнакомые лица. Одно только почему-то казалось смутно знакомым — круглолицего парня в очках. Но где он мог его видеть?
Бессонная ночь не принесла ответов. Наутро, в состоянии, близком к помешательству, он поехал обратно на блошиный рынок. Старика на привычном месте не было. Соседние торговцы пожали плечами: «Дедушка Лев? Он не каждый день приходит. Без телефона».
Алексей чувствовал, как почва уходит из-под ног. Всё его взросление, его карьера, его нынешняя жизнь — выстроенная, логичная, успешная — вдруг показались ему карточным домиком, построенным на фундаменте из вытесненной, украденной у самого себя памяти. Кто этот человек на фотографиях? Что с ним случилось? Почему он стёр это? Или… его стёрли?
Он начал действовать как сыщик. Отнёс плёнку на экспертизу — да, конец 90-х. Показал фотографии нескольким старым друзьям из института. Те с интересом разглядывали, но только качали головами: «Нет, Лёш, такого не припоминаем. Похоже на тебя, но… не похоже. Ты тогда таким не был». Это было самое страшное. Его прошлое не подтверждало его прошлого.
Круглолицего парня в очках он нашёл через два дня безумных поисков в соцсетях, комбинируя возраст и черты лица. Тот оказался малоизвестным художником-графиком из другого города. Алексей, скрепя сердце, написал ему, приложив сканы. Ответ пришёл через час: «О, боже! Откуда у тебя эти фото? Это же легендарная поездка на «Фишта»! Самые светлые воспоминания! Как ты вообще? Где все?»
Алексей позвонил. Его руки потели. Художник, которого звали Артём, с порога начал взахлёб вспоминать: «Как же, палатки, гитары, пять дней полной автономии! Мы же случайно встретились на вокзале, ты ехал поступать, но передумал, мы тебя уговорили с нами! Ты был клёвый чувак! Потом мы обменялись адресами, но ты так и не написал…»
«Я… попал в аварию, — солгал Алексей, голос его дрожал. — После того лета. Отшибло память. Всё стёрлось».
На другом конце провода воцарилась тишина, а потом искреннее, потрясённое: «Ого… Вот это поворот. Так значит, ты ничего не помнишь? Ни Ленку, ни нашего сумасшедшего забега на рассвете на вершину?..»
Артём говорил ещё полчаса. Он заливал в Алексея воспоминания, как в пустой сосуд. Истории о том, как Алексей (тот, другой) пел песни Высоцкого, как спорил о философии, как нырял с самого высокого камня в реку. Это был рассказ о смелом, романтичном, бесшабашном парне. О том, кем Алексей мог бы стать, если бы сел не в тот поезд. Или в тот самый.
После звонка Алексей сидел в темноте. Он не вспомнил ничего. Но в него вселился призрак. Призрак другой жизни, которая была возможна. Жизни, где он был не аналитиком, а путешественником. Не осторожным, а бесстрашным. Не забывшим, а тем, кого помнят через двадцать лет как «клёвого чувака».
Он не нашёл старика. Не восстановил память. Он приобрёл нечто иное — тень. На следующий день на работе, во время скучного совещания, он ловил себя на том, что смотрит на свои руки на клавиатуре и думает: «Эти руки держали гитару у костра. Эти пальцы зажимали аккорды, которых я теперь не знаю». Это знание не делало его счастливее. Оно раскалывало его.
Он распечатал одну фотографию — ту, где он смеётся с гитарой. Не стал вешать на стену. Положил в верхний ящик рабочего стола. Иногда открывал и смотрел. Не с тоской, а с странным чувством ответственности. Он должен был жить теперь и за того парня. Тот парень не исчез — он просто свернул не на ту дорогу и заблудился во времени. Теперь их было двое в одном теле: успешный Алексей и его вечно двадцатилетний двойник, застывший на плёнке. И этот двойник требовал одного — чтобы его наконец-то признали. Чтобы хоть кто-то, хотя бы он сам, знал: да, это тоже был я. И это, возможно, было самое главное путешествие в моей жизни, даже если я его не помню.
