После публикации рассказов «Настоящая», «Уточнение», «Обнажение»
меня часто спрашивали, о каком писателе идет речь. Высказывали
предположения, естественно, неверные, при этом на меня же и обижались.
В своих заблужденях упорстввали, доходя до упреков в очернении светлого
образа того или иного классика литературы. Заблуждениям этим я не
препятствовал, поскольку искренне считал, что просвещение широких
народных масс не является моей задачей.
Однако неуемная деятельность некоторых блюстителей святости
прошлого, осованная на косности и невежестве подтолкнула к откровенному
рассказу о забытом ныне известном писателе, имя которого во второй
пловине тридцатых годов прошлого века знал каждый ребенок, и
популярность его была не ниже, чем у Аркадия Петровича Гайдара, близким
другом которого он являлся, иногда становясь прототипом героев его
произведений.
Но обо всем по порядку. Представим типичную крестьянскую семью
в начале прошлого века. Люди женятся, ведут совместное хозяйство.
Рождается ребенок, наследник, продолжатель рода. А потом все силы уходят
на повышение благосостояния. Лет через пять хозяйство стоит крепко,
надежно, зажиточно. Наступает довольство, и семья начинет расти год от
года, пока позволяет здоровье жены. Чаще всего, детей к тому времени
становится пять или шесть. Пусть минуют семью беды и напасти, все
вырастут, обретут себя и станут надежной опорой постаревшим родителям.
И с каждым годом растут сила и авторитет старшего брата.
Пусть будет имя его Митя, а последующих детей Миша, Саша, Сеня и
Аркаша. Именно такой была моральная связь этих людей сразу же после
гражданскй войны. Как братьев в крестьянской семье.
Четверых сегодня знает каждый.
Митя - Дмитрий Фурманов. Миша – Михаил Шолохов. Саша - Александр
Фадеев. Аркаша - Аркадий Гайдар.
Но кто такой Сеня? Мало кто знает. Почти никто. А был знаменит, не
меньше остальных. О нем, незаслуженно забытом, оболганном, запрещенном
и пойдет речь.
Арсений Спиридонович Горелов. Фурманов считал его самым талантливым
из младшей четверки, часто помогал с публикациями, благо возможности у
автора «Чапаева» были немалые.
Был Арсений Горелов в гражданскую войну конником, кавалеристом, лихим
и отчаянным. Командовал эскадроном. Шашкой махал не хуже Григория
Мелехова. Правда, в отличие от того стоял за советскую власть с верой
и убеждением. Все возможные беды миновали его тело, ни царапины в
бою, а душа не выдержала. После подавления тамбовского восстания
шашку в руки взять не мог, такое нахлынуло отвращение.
Лечили. Признали нормальным, но с рекомендацией, к оружию не допускать
И оружием стало перо. Такими горячими выходили строки, что охватывал
азарт боя, а потом накатывал ужас.
Популярность была неимоверная. Пока Шолохов начинал изливать душу
в «Донских рассказах», Фадеев лишь собирал материал для будущего
«Разгрома», а Гайдар тяжко переживал невозможность дальнейшей службы
в Красной Армии, Горелов блистал со страниц всевозможных газет и
журналов, которых было немало в период НЭПа. Водил дружбу с Зощенко и
Булгаковым, часто пересекался на всевозможныхлитературных мероприятиях
с Есениным и Маяковским. Жить было азартно и весело.
Все оборвалось в двадцать шестом. Внезапно умер Митя. Фурманов.
Старший в семье. От минингита, болезни странной и капризной, внезапно
напавшей и вмиг скрутивней.
Сразу прекратились публикации. Редакторы объясняли, что тема
гражданской войны себя изжила, нужно писать о мирной жизни, о
строительстве нового мира.
Но Арсений не умел строить, а только воевать. Правда, рука не могла
подняться, а сердце горело. Строить было скучно.
Выходом стал алкоголь. Пил Горелов с таким забвением, что увидел
белых слонов, зеленых чертей, черный космос и свет в конце тоннеля,
сопровождаемый грохотом гибнущей планеты.
Внезапно все погасло и утихло. Возник белый ангел. Медсестра из
центральной больницы, куда доставили писателя в состоянии тяжкого
отравления алкоголем с помощью сердобольных соседей по коммунальной
квартире. Здесь ключевые слова «сердобольные» и «коммунальная». Иначе
окончил бы жизнь Арсений Спиридонович в двадцать четыре года, не
выдержав тяжкого сражения с самим собой. Уходили так в то время
многие.
Ангел-медсестра имел имя - Наташа. Милая, мягкая, светлая, как весеннее
солнышко, непривычно мудрая для двадцати лет. Вернула она ему смысл
жизни, веру в предназначение дарить людям радость. Куда теперь без нее?
Семейная жизнь, дочь родилась, и понял Горелов, что творить теперь
будет, исключительно, для детей. Стал придумывать удивительные сказки.
Боевые, с захватывающим сюжетом, коварным злом, но всегда побеждающим
добром. Одна из них «Казаки-разбойники» стала детской игрой, вытеснившей
по интересу все остальные.
Снова печатали, дочь росла, жена любимая рядом, все внутри хорошо,
но снаружи зрело нечто грозное и ужасное. И пришел страх за завтрашний
день, поскольку, было, что терять.
Все закачалось и захрустело. Пропало вдохновение. Строки стали тяжелыми
и неуклюжими. Тепло Наташи сгревало плохо, стало привычным. Только
Полина, дочка, радовала, ради нее находил силы улыбаться и стремился
собрать остатки веры в счастье.
Когда с мужчиной происходят подобные метания, женщина начинает
критически к нему относиться, что грозит совместной жизни непоправимыми
последствиями.
Вот и решила Наташа, что восемь лет, видимо, для них предел, и пора
что-то менять. Тем более, что появился человек, давший понять, что искренне
любит ее и готов сделать счастливой.
Горелов, узнав об этом, понял, что к конкуренции по спасению семьи не
готов и положился на решение женщины.
И Наташа второй раз спасла Арсения, сделав выбор в его пользу, как
любящего отца своей дочери. Горелову стало стыдно, но какое чувство
благодарности он испытал к жене, что счастливая жизнь сделала новый виток.
Страх исчез. уступив место чувству готовности достойно встретить все, что
выпадет на долю каждого.
Но через два года случилось непредвиденное. Получил отказ в публикации,
пошел в редакцию, разбираться. А там она - Ольга. С прозрачными,
полными скрытой боли глазами. Так накатила боль,что понял, нет жизни
без этой женщины. Как стыдно было перед женой и дочкой, но ничего с
собой поделать не мог.
Однако, настало время решать и решил, отчаянно и без колебаний,
готовый к любому осуждению со всех сторон. Сын родился. Снова
загорелись строчки, источая бодрость и силу. Писал так много, словно
боялся не успеть, чувствуя приближение неминуемой беды.
Пришла, окаянная, ударила по любимй женщине, лишившейся свободы,
как многие в то время. Борлся, до самого главного дошел. Тот выслушал,
но пообещал лишь объективное и беспристрастное расследование. Это
означало, что истязать не будут, но срок все же получит. Дали шесть лет.
Совсем немного, они с сыном маму дождуться. Тем более, что отрекаться
не заставляли, произведения публиковали, будто ничего не произошло.
Год спустя вызвали в военкомат, направили на медкомиссию.
- Во время гражданской служили в кавалерии? - спросили, уточняя после
прохождения.
- Командиром эскадкрона, награжден орденом КрасногоЗнамени, но был
списан по психиатрическим причинам,- пришлось невольно смутиться.
- Комиссией установленио, что последствия психической травмы прошли,
и вы годны к службе в военное время, правда в строго определенных
должностях, - следовали безаппеляционные выводы, - Зачислены в запас
в звании войскового интенданта третьего ранга. Распишитесь в ознакомлении.
В тот же день встретился с Аркадием Гайдаром.
- Что-то обидели тебя, - усмехнулся он, - Мишке и Сашке интендантов
второго ранга присвоили.
- А тебе? - невольно вырвался вопрос.
- Списали, - погрустнел и нахмурился Аркадий, - Нет больше командира
полка запаса, а есть конченный, контуженный инвалид. Не годен страну
защишать. Ничего, курсы пулеметные окончу, не могут не взять. Пойми,
такая беда грядет, каждый штык пригодится.
И грянула. Встретились через два дня после начала войны. Новая
военная форма на Арсении аж скрипела. Комиссарская, со звездой на
рукаве. На груди сиял натертый до блеска орден Красного Знамени,
не отставали от него рубиновые прямоугольники на петлицах.
- Старший политрук, - пояснял он, - Назначили редактором армейской
газеты, в Смоленск. Утром сдал сына и интернат, поезд через два часа.
- А меня снова не взяли, - развел руками Аркадий, - Не помогли
пулеметные курсы, законченные с отличием. Ничего, я от редакции газеты
гражданским корреспондентом поеду. Направление в Киев свободно.
Больше они не встретились, хоть судьбы оказались невероятно схожи.
Воевали и без вести пропали. Нашлись мерзавцы, оболгавшие их в измене.
Но Самый Главный эти слухи на корню присек.
- Я их знаю, - сказал он,- Такие не предают.
К счастью, хотя какое тут счастье, сразу после войны нашлись свидетели
и место гибели Аркадия Гайдара. Его посмертная слава оказалась сильнее
прижизненной.
Арсению Горелову с этим не повезло. Пропал и все. Газета его была
признана лучшей во всей Красной Армии. Вызвали в Москву для нового
назначения на более значимую должность и вручения петлиц батальонного
комиссара.
Выехал на легковой машине вместе с водителем и пропал. Ни слуху, ни
духу. Исчезновение вызвало немалый переполох. Особенно нервничал
начальник Главного Политического Управления армейский комиссар Мехлис,
человек недоверчивый и подозрительный, поскольку еще вчера ставил
Горелова всем в пример. Вот и было приказано, забыть, что такой человек
вообще на свете жил. И был этот приказ исполнен. Все книги изъяты,
фамилия отовсюду вычеркнута.
По всем школам были спущены инструкции, категорически запрещавшие
упоминать фамилию писателя в связи с чем бы то не было. И забыли.
Дисциплинированный был народ.
Впрочем, на судьбе сына это ни коим образом не сказалось. Просто
поговорили с ним. Сказали, что отец погиб, выполняя секретное задание и
говорить об этом нельзя, а мать умерла, что вскоре случилось реально.
Так бы и канул в небытие Арсений Горелов, если бы в начале
восьмидесятых не вышла небольшая книжка пожилого немца Альберта
Фогеля, воевавшего командиром взвода с первых дней войны, попавшего в
плен под
