Бронированная легковая останивилась у обычного пятиэтажного дома.
Вячеслав Михайлович, не торопясь, вышел и направился к подъезду.
Давно нужно было придти сюда, но никак не решался, ссылаясь на
занятость и государственные дела, все-таки второй человек после Хозяина.
Просто, муки совести отсрочить хотел, за то что родному человеку помочь
не смог. Не получилось. Не нашел убедительных слов для Главного.
А вчера арестовали Полину. Месяц назад Коба предупредил: «Разведись.
Срочно. Ты мне нужен, Вече. Заигралась твоя с Еврейским Антифашистским
Комитетом. Войны который год нет, а все глаза мозолят. Кончилось мое
терпение».
Развелись. С пониманием и без обид. Только стыдно стало от своей
беспомощности, и захотелось поступить, как должно. Пусть поздно, но
сделать то, что требует совесть.
Нужный этаж. Квартира младшего брата, инженера Петра Скрябина,
погбшего в ополчении поздней осенью сорок первого.
Не стоит звонить, лучше постучать, выбивая знакомую всем мелодию.
За дварью шуршание, поворот замка, открыли.
Да, он. Тимофей, племянник, единствнный сын брата. Двадцать семь лет,
а какое изможденное лицо, и волосы почти все седые. Три с половиной
года плена. Как он, вообще, смог выжить? А был шанс вытащить оттуда,
в сорок третьем.
- Мама! Дядя Слава! - объятия, слезы, прихожая, знакомый стол в
гостиной.
- Как же так? - спрашивает пожилая женщина о жене.
- Вот так, - разводит руками, - Я ведь не за утешением, а повинться
пришел, - постарался поскорее скинуть тяжкий груз, - Не получилось у меня
помочь тебе, Тима. Не вышло. Не смог Его убедить. Задавил меня
логикой. Со своим поступил также. Прости меня.
- Что вы, - всплеснул руками Тимофей, - Я все понимаю. Знаю, что
без вас не восстановили бы в консерватории, как вернулся. Эти постановления
по пленным только через год после войны отменили. Выучился, музыку
пишу, говорят, хорошая. Хотите, сыграю и обернулся в строну пианино
у стены.
-Сыграй, - выдохнул Вячеслав Михайлович, удивившись тому, сколь
быстрым оказадся путь к облегчению.
Полились мелодичные звуки, комната наполнилась гармонией и
пронзительной грустью.
Вспомнился тот самый день.
- Вот такие дела, Вече. Немцы предлагают обменять моего сына
Якова, попавшего в плен на фельдмаршала Паулюса, - сообщил он, -
Что скажешь?
- Ничего, - пришлось ответить, - Это твой сын, твое личное дело,
право принять любое решение.
- Нет! - неожиданно крикнул и ударил кулаком по столу Хозяин, -
Ты не понимаешь! У меня нет этого права! И это не личное, а
государственное дело. Я что угодно могу сделать с сыном, но судьбу
захваченного в плен вражеского полководца решать не в праве. Оповести
Политбюро о свещании по этому вопросу завтра вечером.
На следующий день, перед совещанием, Вячеслав Михайлоич увидел
Хозяина. Тот был спокоен, никаких следов переживания на лице, легкая
улыбка в густые усы. Ни тигриного блеска глаз, ни угрожающего шепота,
ни звериного оскала.
И это вселило надежду. Подошел и изложил просьбу посодействовать в
освобождении из плена племянника.
- Есть сведения,- сообщил он, - Что помимо Паулюса немцы хотят
освобождения генерала Зейдлица.
- В каком звании племянник? - поинтересовался Коба.
- Рядовой, простой солдат, - постарался как можно убедительнее
произнести Вячеслав Михайлович, вкладыаая тот смысл, что для страны
свой простой солдат дороже вражеского генерала.
Хозяин понял и усмехнулся.
- Пойдем, - с редким сочувствием произнес он, что сильно укрепило
надежду.
На заседании прозвучал известный вопрос. Все подавленно молчали.
- Понимаю, и глубоко ценю вашу заботу обо мне и моей семье, -
удовлетворенно произнес Коба, - Но мы не с той стороны подходим к делу
Зачем Гитлеру Паулюс? Тот, котоый в нарушение приказа биться до
последнего солдата капитулировал. Этим он спас не только жизни своих
оставшихся солдат, но и наших, которые неминуемо погибли бы добивая
Сталинградский «котел». Он сдался потому,что поверил нам. Если мы
выдадим его Гитлеру, тот жестоко расправится с тем, кто нарушил приказ.
Мало того, враг поймет, что верить нашему слову нельзя и перестанет
сдаваться в плен, а это новые жертвы нашх солдат. Простых солдат, -
и взглянул в сторону Вячеслава Михайловича. - Поэтому, предложение
немцев по обмену лейтенанта Якова Джугашвили на фельдмаршала
Фридриха Паулюса неприемлемо. Совещание окончено.
Окинул хищным взглядом зал заседаний, увидев окаменевшие от
ужаса лица членов Политбюро. Жестом подозвал к себе Вячеслава
Михайловича.
- Генерала на солдата не меняю, - прошептал тихо, но так, чтобы
слышал каждый.
Музыка смолкла. Гость смахнул ладонью непрошенную слезу. Пора
было уходить.
- Скажи. как же тебе удалось выжить все эти годы там, где погибли
многие? - спросил Тимофея в прихожей.
- Здесь целая наука, - горько усмехнулся он, - Был бы писателем,
создал бы книгу. Как жить там, где во власти смерть. Это знание стоило
половины сердца, где холод и пустота. Но вторая половина призывает
жить и верить. Будем жить, дядя Слава!
Эти слова, как не странно, открыли просвет во мраке и дали надежду
самому Вячеславу Михайловичу, что не все еще потеряно и погублено.
- Как племянник? Выжил!? - утвердительно спросил Коба на следующий
день, - А мой сын не смог, - и злобный блеск тигриных глаз не сулил
второму человеку в государстве ничего хорошего.
Надвигалась новая беда, но смерть Хозяина спасла жизнь Вячеслава
Михайловича и вернула ему жену.
Тимофей Скрябин стал изветным композитором, но празднование
тридцатилетия Великой Победы сыграло в его жизни роковую роль.
Нахлынул стыд за годы плена, сердце стала грызть совесть перед погибшими
на фронте. Семь месяцев такой маеты свели его в могилу.
Что удивительно, не только для таких, как он, горемык это праздненство
сильно сократило жизнь. Многие фронтовики, в тот момент, посчитали
свой долг настолько исполненным, что дальнейшая жизнь для них,
которая стала казаться пустой, бесцельной суетой, потеряла смысл.
Накопленные усталость и болезни толко того и ждали, провожая на
кладбище целые колонны победителей Великой войны. За два года их
количество сократилось до трех процентов.
Теперь не осталось почти никого.
