Жданка как всегда отстала. Беда с ней, зазевается и ищи потом по всей чаще куда её леший завёл. Пока шли за малиной не один раз от луж её оттаскивал, никак не налюбуется на серьги новенькие, которые мы с дедом ей сладили. Дед мастер великий, всё городище к нему на поклон ходит, кому серьги да перстни, кому кольчужку да шелом. Я учусь пока, но кость режу знатно. Дед не говорит мне того, но слыхал, как он купцам хвалился ножами. Я для них рукояти из оленьего рога резал да изукрашал. Вот и сестре листы резные для серёг я ладил да росинку хрустальную приставил. Вон как сверкает на солнце.
— Жданка! Где ты там? – опять сестра зазевалась. Двенадцать вёсен девке, а как дитё несмышлёное.
Малины в это лето уродилось на славу, ветки унизаны крупными сладкими ягодами, как матушкины бусы цветными каменьями. Кабы с медведем здесь не постречаться.
— Туточки я, – подала голос Жданка, вынырнула у меня за спиной. Ветки на другом краю поляны зашевелились вдруг. Мы замерли с сестрой, страшась вздохнуть. Никак накликал? Кусты раздались, волны от того пошли по всему краю, из лесной тени высыпали степняки. Сердце подскочило к горлу и ухнуло вниз, как с крутой горки.
— Беги! – бросил я через плечо сестре и потянул из ножен меч. Вытащить не успел. Свистнула стрела, с хрустом впилась мне в око. Где-то далеко вскрикнула-охнула Жданка...
Я заорал и проснулся от собственного крика. Половина пятого. До будильника ещё два часа, но уснуть вряд ли получится.
Этот сон преследует меня сколько я себя знаю, всю мою жизнь. Он настолько яркий и реалистичный, что я помню запах разогретых солнцем листьев, вкус малины и стрелу. Стрелу я ощущаю физически. Настолько реально, что в те дни, когда я просыпаюсь в холодном поту и с криком, левый глаз не сразу перестаёт болеть, а в затылок будто молотком изнутри бьют. Иголок, спиц, ножей с вилками и прочих колюще-режущих предметов у своего лица я не переношу с детства. Счастье ещё, что снится он мне не часто. Если бы каждую ночь, я бы, наверное, с ума сошёл уже. Умирать неприятно, но неизвестность хуже. Каждый раз меня мучает один вопрос: удалось ли сестре спастись? Да-да, я знаю, что вопрос идиотский, что это только сон и плод моей больной фантазии, что в детстве нечто потрясло меня настолько, что это событие засело в подсознании и оттуда продолжает меня терзать. Ну да, к психиатру меня тоже водили. Любой бы повёл, если твой ребёнок периодически просыпается захлёбываясь криком и слезами. Ладно, за пару часов отойду, а там работа, автобусные битвы в час пик и прочие прелести реальности. Хорошо в воскресенье Макс нас в свой краеведческий музей ведёт. Он с детства пытается нашу гоп-компанию окультурить и приобщить к прекрасному, или хотя бы к истории. Что-то он там откопал в окрестных лесах.
* * *
Макс, как радушный хозяин, встречал нас у порога. Ну как сказать, у порога... Он засел на остановке и вылавливал нас по одному, чтоб точно ни кто не увильнул от посещения храма истории, сославшись на амнезию и топографический кретинизм.
— Знаю я вас оболтусов, – привычно нудел наш сорокалетний профессор, – только отвернись и ищи вас потом по пивнушкам! – он обличительно потыкал в пивное брюхо Сёмыча.
— Это остаточные эманации энергии дзинь, – осклабился в ответ тот и благодушно пошлёпал по пузу своими медвежьими лапищами.
— Может цынь? – уточнил Макс.
— Не, дзинь. Ты что, не слышал как пивные кружки стукаются друг о друга?
Вот так и живём: кто о вечном, а кто о встречном. Макс в очередной раз закатил глаза с видом великомученика и потащил нас на экскурсию.
— Внимайте, неучи! – он воздел к потолку профессорской палец и взъерошил седеющие лохмы. – Как вам всем должно быть неизвестно, наш город стоит на остатках древнейшего поселения. Ещё первобытные люди добыв мамонта тащили его именно сюда, – для убедительности он топнул ногой, конкретизируя место действия.
— Подожди, – засуетился Сёмыч, – щас я баллончик с краской притащу – пометим это дело.
Макс скорчил страшную рожу, сунул Сёмычу под нос жилистый, натренированный на студентах кулак, но с темы не сбился.
— Тогда для вас тем более будет удивительно, что окрестные леса хранят древние тайны, но иногда позволяют заглянуть в них. Сейчас вы видите перед собой одну из них, – Макс ткнул указкой в стенд, увешанный фотографиями с места раскопок. Под стендом раскинулась стеклянная витрина с обломками костей, обрывками скарба и прочей археологической добычей. – Два года назад мы со студентами во время практики обнаружили захоронение предположительно пятого-шестого века нашей эры с двумя детскими скелетами. То, что в нём не обнаружено ритуальных сосудов, указывает на его стихийность. Положение костей говорит о том, что погибших, а найденный внутри одного из черепов наконечник стрелы указывает именно на это, засыпали землёй без исполнения похоронных обрядов. Скорее всего для того чтобы скрыть преступление. Рядом с останками юноши мы обнаружили хорошо сохранившийся меч, возле девочки – искусно выполненные украшения, что позволяет судить о немалом мастерстве того, кто их изготовил...
Он говорил что-то ещё, но я уже не слышал. Кровь стучала в висках набатом, заглушая голоса. Взгляд прикипел к витрине, где на бархатной подложке лежали серьги Жданы, той девочки из моего вечного кошмара. В глазах потемнело. Кажется я упал прямо на витрину, расколотив стекло в мелкую крошку.
* * *
Я сидел на кухне и бездумно раскачивался туда-сюда. Табурет скрипел в такт. Скорую в музей вызвали сразу же. Доктор сделал мне укол, списал всё на переутомление, посетовал на бешеный ритм жизни современности, порекомендовал пить пустырник и отправиться в отпуск. Обеспокоенных друзей отправить домой удалось часа два назад. Сначала я просто выл, зажав в кулаке непонятно как попавший в карман рубашки Жданкин листик. Выходит Жданка тогда погибла вместе со мной. Бред? Наверное. Но сейчас я сжимал в руке костяной листик, который вырезал для сестры несколько веков назад. Я помнил каждую бороздку на нём, каждый завиток, помнил, что на одном хрусталике скол, о который можно расцарапать кожу до крови. Безумие! Не может быть. Но...
Ветер ударил по щеке малиновой веткой. От неожиданности я выронил туесок с уже собранной малиной, закровавив мятой ягодой тёмный мох. Пальцы бездумно сжались от подкатившей тревоги. В кулаке что-то хрупнуло, ладонь опалило ру́дой из рассечёной кожи. Я разжал пальцы – на ладони лежал сломанный пополам костяной листок, какой я резал для Жданы. Глянул на сестру – обе серьги были на месте. Из леса едва уловимо потянуло гарью. Я насторожился и как только где-то хрупнула ветка нырнул в малину с головой, утягивая за собой сестру. Жданка испуганно вжалась в меня, но не пискнула, даже когда в сажени от нас зазвучали гортанные голоса, захрустели ломаемые ветки. Голоса отдалялись. Мы с сестрой переглянулись и припустили к городищу.
