Он выбрел на утреннюю прогулку со своей пожилой хозяйкой – этот рыже-коричневый чау-чау. Из того же подъезда, у которого стоял я хмуро – рассветным ноябрьским утром, готовым занудить холодной моросью.
Собака была грустна. Словно тоже всем нутром переживала всеобщую человеческую растерянность, отчаяние и бессилие. А может тоска в глазах псины была следствием почтенного собачьего возраста, с неизбежными болезнями и увяданием, да и просто - от жизни собачьей.
Я стоял и ждал, когда одна девушка выйдет из подъезда на работу – в школу, а я её провожу: будет красиво, и день у неё задастся!
Дефолтная осень, отнявшая у простолюдинов почти всё: кое-какие накопления, сбережения, у многих – и саму работу, и абсолютно у всех – веру в лучший завтрашний день, повисла надо всем. Но слава Богу, бездушные творцы опытов над своим народом за всем своим могуществом не могли отнять простых человеческих чувств и маленьких радостей.
«Пыль в глаза пустить ты умеешь!» - уверенно заключила та, что поджидал я сейчас у подъезда. Кстати, про замечательный мой зонт-трость она же сказала: «Совсем он тебе не идёт – по твоей комплекции. Он идёт высоким и представительным мужчинам».
Ну да – поджарый я был: волка ноги кормят. А зонт? Ну, какой уж был – теперь не до хорошего!
Не понравился этот зонт и чау-чау. Ибо, постояв у хозяйских ног в пытливом рассмотрении чужака, разразился пёс лаем. Не истошным, не пронзительным – этаким бухтением громким и тревожным, скорее.
- Это он зонта боится вашего, - участливо пояснила хозяйка пса. – Думает, бить его будут.
Тридцать лет скоро минет с той поры. Нет уже, конечно, того чау-чау лохматого. Но всё чаще возникает он в моей памяти незримой виной. Потому что поздно уже, подружившись, потрепать его за ухом, и присев, заглянуть в собачьи глаза: «Не робей, дружище – сроду я тебя не ударю!".
И пёс бы поверил - конечно!
Как всё же быстротечна и суетна наша жизнь!
