Мои читатели меня спросили без пафоса, не о сюжете и не о героях, а о том, как вообще возникла моя книга «Путь царей». Не что в нём написано, а откуда это всё взялось. Как в художественный текст проникли древние формулы, имена забытых богов, странные обращения к Сокару, будто они не придуманы, а извлечены из глубины времени.
И тогда я понял, что история создания этой книги сама по себе заслуживает рассказа.
Итак, когда меня просят рассказать об истории создания книги «Путь царей» подробнее, неизбежно возникает следующий вопрос: откуда у меня вообще появились эти знания и на каком основании я позволил себе работать с древнеегипетскими текстами, не будучи кабинетным египтологом.
Ответ на него не укладывается в формулу «я прочитал учебники». Всё было куда менее аккуратно и потому куда честнее.
Когда я начал готовить этот рассказ, я достал свои старые тетради. Не архивы в строгом смысле слова, а именно записные книжки: потёртые, без дат, с обрывками фраз, схемами, стрелками, пометками на полях. Это были записи разговоров, не лекций, а бесед. Иногда ночных, иногда обрывавшихся на полуслове.
Люди, с которыми я тогда говорил, редко называли себя специалистами. Кто-то работал с архивами, кто-то занимался каталогизацией частных коллекций, кто-то переводил тексты «для себя», не публикуя их годами. Общим у них было одно: они не объясняли материал, а делились способом мышления.
Многие вещи я понял не из формул, а из интонаций. Из того, где собеседник делал паузу. Где говорил: «вот здесь не уверен» и именно в этом месте текст оказывался самым важным.
Сами тексты, с которыми я работал, уже были расшифрованы. Не мной.
Они существовали в виде рабочих переводов, чаще всего на английском или немецком языках. Иногда это были академические версии, иногда внутренние переводы без претензии на публикацию, с пометками вроде «вероятно», «условно», «не проверено».
Моя задача начиналась после расшифровки.
Я переводил эти тексты на русский язык, но не как лингвист, а как человек, понимающий, что именно этот текст должен делать. Русский язык оказался для этого особенно точным инструментом: он позволял сохранить многослойность, двусмысленность, переходы между действием и состоянием, которые в английском или немецком приходилось упрощать.
Во многих местах я сознательно уходил от гладкости перевода, оставляя шероховатости, потому что именно они присутствовали в оригинальных реконструкциях.
Важно подчеркнуть: я не переводил иероглифы.
Я переводил уже переведённые тексты, но при этом сверялся с исходной структурой: где стояли паузы, где повторялись формулы, где текст «спотыкался».
Иногда приходилось возвращаться к записям разговоров, чтобы вспомнить, почему в одном месте используется именно такое глагольное движение, а не другое. Или почему имя божества не склоняется, хотя по правилам языка должно бы.
Так перевод превращался не в техническую операцию, а в восстановление логики перехода, того самого механизма, ради которого тексты вообще были написаны.
Когда я начал вплетать этот материал в написание книги «Путь царей», стало ясно, что он не может существовать отдельно от художественного текста. Эти формулы не терпят комментариев и сносок. Они работают только внутри повествования, внутри выбора персонажей, внутри ритма сцен.
Поэтому в книге вы не найдёте прямых указаний на источники или реконструкции. Но почти каждая формула, каждое обращение, каждая «странная» фраза имеет за собой реальный след, чьи-то записи, чью-то попытку понять, чей-то осторожный перевод на чужой язык.
И если сегодня я открываю старые тетради, я вижу не набор знаний, а цепочку людей, разговоров и текстов, которые однажды совпали во времени.
Моя роль в этом процессе была простой и сложной одновременно: я стал последним звеном перевода, тем, кто дал этим текстам русский голос и литературную форму.
Далее, продолжу с того момента, что «Путь царей» не писался как роман в привычном смысле. Сначала был не сюжет, а материал — разрозненный, упрямый, плохо поддающийся интерпретации. Это были фрагменты публикаций египтологов, архивные каталоги, полевые дневники начала XX века, упоминания о папирусах, которые существуют, но недоступны исследователям. И чем глубже я погружался, тем очевиднее становилось: значительная часть древних текстов Египта живёт не в музеях, а в частных руках.
Самым сложным оказался не перевод, а поиск носителей знания. Людей, которые по разным причинам имели доступ к частным коллекциям: наследники европейских дипломатов, бывшие сотрудники колониальных администраций, потомки антикваров, чьи архивы никогда не были полностью описаны.
Это были знакомства, которые не заводят напрямую. Сначала разговор о литературе, потом о Египте, потом о «странных бумагах», лежащих в ящике, о папирусах без инвентарных номеров, о текстах, которые «никогда не публиковались, потому что никому не нужны». Некоторые соглашались показать копии. Некоторые, только пересказывали. Иногда это были фотографии плохого качества, иногда машинописные расшифровки, сделанные ещё в 1930-х годах.
Ни один из этих людей не называл себя учёным. Но каждый из них понимал цену тишины.
Механизм расшифровки древних египетских рукописей — это не прямой перевод слово в слово. Это всегда многоступенчатая реконструкция.
Египетские тексты, посвящённые Сокару, редко написаны на «чистом» языке. Там перемешаны староегипетские формы, поздние культовые вставки, архаические обороты, которые уже в своё время были непонятны жрецам. Контекст важнее словаря.
Одно и то же слово может означать «путь», «проход», «ритуальный коридор» или «посмертное движение». Решение принимается не по словарю, а по тому, какое действие описывается: движение тела, движение имени или движение тени.
Если фраза встречается один раз, ей не верят. Если она повторяется в погребальных формулах, на саркофагах, на стенах шахт, тогда ей начинают доверять. Именно так были восстановлены обращения к Сокару: не как молитвы, а как инструкции.
Пробелы в тексте часто важнее сохранённых строк. Там, где папирус разорван или стёрт, обычно находились ключевые переходы. Эти места восстанавливались не буквами, а логикой обряда.
Некоторые слова намеренно заменялись эвфемизмами. Например, «разделение» никогда не называлось прямо, использовались описательные конструкции. Это требовало обратного перевода: от действия к скрытому понятию.
Тексты, посвящённые Сокару, отличались от привычных заупокойных формул. Там нет надежды. Это тексты прохода, а не утешения. Они описывают движение через состояние, где человек перестаёт быть человеком, но ещё не становится тем, кем должен стать.
При переводе стало ясно: эти тексты не предназначались для чтения. Они предназначались для произнесения в определённой последовательности, причём ошибка в порядке меняла смысл целиком.
В какой-то момент я понял, что если оставить эти тексты в виде академических реконструкций, они останутся мёртвыми. И тогда возникла идея вплести их в художественную ткань, не объясняя, а показывая, как они работают внутри судьбы персонажей.
Так «Путь царей» стал не романом о Древнем Египте, а книгой о механизме перехода, который повторяется в любой эпохе. Древние формулы не просто цитируются напрямую, они живут в структуре книги, в ритме фраз, в том, как герои делают выбор и платят за него.
И когда меня спрашивают, выдуманы ли заклинания Сокару, я обычно отвечаю уклончиво. Потому что правильнее сказать иначе: я не выдумывал их, я лишь дал им возможность говорить на современном языке.
В академических отчётах процесс расшифровки древнеегипетских текстов обычно выглядит сухо и почти механически: знаки, соответствия, словари, комментарии. В реальности же работа графологов и палеографов куда ближе к криминалистике, чем к филологии. Особенно когда речь идёт не о храмовых надписях, а о ритуальных текстах, намеренно усложнённых, замаскированных и рассчитанных на ограниченный круг посвящённых.
Тот механизм расшифровки, который использовали специалисты, и который я затем адаптировал и художественно переосмыслил в книге «Путь царей», была не лингвистика, а графология.
Древнеегипетский текст никогда не рассматривался как абстрактный набор иероглифов. Его изучали как след конкретной руки.
Графологи анализировали: угол наклона знаков; степень нажима (по глубине вдавливания тростникового пера); нестабильность линий в повторяющихся иероглифах; микросмещения пропорций у стандартных знаков. Это позволяло определить: писал ли текст один человек или несколько; был ли писец спокоен, торопился или находился в состоянии ритуального напряжения; копировал ли он канонический текст или вносил осознанные отклонения.
Именно последние считались ключевыми: там, где знак чуть «ломался», чаще всего скрывался смысл.
Во многих ритуальных папирусах обнаруживалась странная закономерность: одни и те же слова писались по-разному в пределах одного текста.
Графологи исходили из того, что случайных искажений в сакральных текстах не бывает.
Знаки анализировались на предмет: зеркального смещения; удлинения «запретных» элементов; пропуска определяющих детерминативов.
Такие отклонения фиксировались отдельно и выстраивались в карту искажений.
Позднее выяснилось, что именно искажённые написания образовывали второй, скрытый уровень текста, своего рода «теневой комментарий», доступный только тому, кто знает, куда смотреть.
Следующим этапом было исследование ритма.
Египетские ритуальные тексты почти всегда подчинены ритмической структуре, даже если они не выглядят поэтическими.
Графологи и лингвисты совместно анализировали: длину строк; повторяемость определённых знаков через равные интервалы; чередование сложных и простых иероглифов.
Обнаружилось, что текст часто «дышит»: есть места ускорения и резкой остановки. Именно в этих паузах, как выяснилось, предполагалось устное дополнение, которое не фиксировалось письменно.
Таким образом, письменный текст являлся лишь каркасом, а полный смысл существовал только при правильном воспроизведении ритма.
Парадоксально, но повреждённые места папирусов изучались в первую очередь.
Графологи фиксировали: характер разрыва (рваный, ровный, подрезанный); направление утраты; совпадение повреждений с ключевыми словами.
В ряде случаев становилось ясно, что фрагменты были удалены осознанно, ещё в древности. Эти утраты почти всегда приходились на: имена; глаголы завершения; указания на конечный результат ритуала.
Отсюда возникла рабочая гипотеза:
египетские жрецы сознательно оставляли тексты незавершёнными, чтобы знание не могло быть воспроизведено без устной передачи. Тем самым письменный текст не превращался в самостоятельный рабочий инструмент и не мог быть механически использован для символического «включения» той или иной потусторонней силы.
Исследователи древнеегипетских текстов сначала реконструировали предполагаемое действие: что происходит с телом; что происходит с именем; что происходит с тенью, дыханием, образом, и только потом подбирали значения иероглифов,
