Сергея позвали на «смотрины» как специалиста по деревянному зодчеству. Старинный дом купца Морозова в соседнем райцентре собирались реставрировать под музей, и его фирма претендовала на подряд. Дом был знаменит не архитектурой, а росписями — легенда гласила, что в 20-х годах там жил и работал никому не известный художник-самоучка, расписавший стены и потолки в парадной зале. Росписи потом закрасили, но по слухам, под слоями краски кое-что сохранилось.
Дом встретил его запустением, запахом сырости и мышиного помета. Местный краевед, тощий, восторженный мужчина по имени Вадим, повёл его сразу в ту самую залу. Стены были покрыты трещинами и пятнами. Но в одном углу, где штукатурка обвалилась кусками, проступали фрагменты рисунка: завиток, часть лица, яркий синий цвет. Сергей, как всегда на работе, включил холодный профессиональный взгляд. «Интересно. Нужно делать зондажи, смотреть сохранность. Техника, судя по всему, наивная, но колорит интересный».
Вадим же был одержим.
— Это же Григорий Палыч! — говорил он, водя пальцем по воздуху, как бы обводя невидимые фигуры. — Гриша-иконописец. Самоучка. Говорят, он сбежал из монастыря, ходил по деревням, фрески в избах писал. А тут осел. Говорят, он эту комнату расписывал как свою Вселенную. А потом… исчез. В 37-м. Как в воду канул.
— Печально, — кивнул Сергей, делая пометки в планшете. Его интересовала плотность грунта, а не судьба какого-то Гришки.
— Печально? — Вадим взглянул на него с укором. — Это трагедия! Талант, который никто не увидел. Я тридцать лет по крупицам собираю о нём сведения. У меня тут… — он понизил голос, — кое-что есть.
Он увёл Сергея в бывшую кладовку, где устроил свой «кабинет». На столе лежали пожелтевшие бумаги, фотографии. И — толстая папка с рисунками. Вадим надел перчатки и осторожно раскрыл её.
— Это его этюды. Нашёл на чердаке соседнего дома, когда его ломали. Смотрите.
Сергей взглянул. И застыл. Это были не просто этюды. Это был взрыв цвета и формы. Деревенские женщины с лицами, как у мадонн, поля, написанные такими ядовито-зелёными и солнечно-жёлтыми пятнами, что глазам было больно, странные, почти сюрреалистические композиции. Техника была неровной, но энергия, исходившая от этих листов, была физически ощутимой. Это было гениально. Дико, неотесанно, но гениально.
— Он… он что, нигде не выставлялся? — тихо спросил Сергей.
— Кто его пустит в 20-е с таким? То иконописец, то формалист. Он был не ко двору. Он просто писал. Говорят, последние годы он писал только здесь, в этой комнате. Заколотил окна, жил в темноте, освещал работу керосиновой лампой. А потом его забрали. Или он сам ушёл и пропал.
Сергей молча листал этюды. Внутри у него что-то переворачивалось. Он сам когда-то… Нет, он не был гением. Но он хотел быть художником. Учился в художественном училище. Писал странные, мрачные картины, которые всем казались «депрессивными». Преподаватель сказал: «Тебе или менять почерк, или искать другую профессию. Искусство должно быть жизнеутверждающим». А потом умер отец, и нужно было кормить мать. Он пошёл в реставрацию. Это было почётно, стабильно, и там его любовь к форме и цвету нашла практическое применение. Он стал прекрасным реставратором. И похоронил в себе художника. Он не рисовал для себя уже лет пятнадцать.
— Можно… можно мне взглянуть на комнату ещё раз? — попросил он.
Он стоял в центре пустой, грязной залы и пытался представить. Человек, запертый здесь, одержимый одной лишь страстью — оставить на стенах свой мир, прежде чем исчезнуть. Без надежды на признание. Без зрителей. Просто потому, что не может не делать этого. В этой мысли была как ужасающая безнадёжность, так и ослепительная свобода.
Вечером, в гостинице, Сергей не мог уснуть. Он рыскал в интернете, но о Григории Палыче не было почти ничего. Всё, что о нём знали, хранил в своей голове и в папках чудак-краевед. Художник, которого не было. Как и он сам, Сергей-художник, тоже был «никем». Но тот — писал до конца. А он — свернул.
Наутро он пришёл в дом снова, один. Заказал у Вадима доступ, сказал, что нужно сделать предварительные эскизы. Он сел на пол в той самой комнате с блокнотом и карандашом. И попытался не срисовывать фрагменты, а почувствовать. Что хотел сказать этот человек? Почему эти краски такие ядовитые, а лица такие просветлённые? Он водил карандашом по бумаге, и постепенно его рука стала вспоминать что-то. Не технику, а желание. Желание выразить невыразимое.
Он провёл так несколько часов. И когда встал, затекший, в его блокноте были не схемы и пометки для отчёта, а полдесятка быстрых, нервных набросков. Его собственных. В которых было что-то от безумной энергии тех этюдов.
Вернувшись в город, он выиграл тендер. Его фирма получила заказ. Но для Сергея это перестало быть просто работой. Это стало миссией. Он лично руководил процессом. Специалисты слой за слоем снимали старую краску. И на стенах, как воскресающие призраки, появлялись фигуры. Гигантская рыба, плывущая по небу. Дерево с глазами вместо плодов. Люди с птичьими головами, танцующие хоровод. Это была не роспись, а визионерский бред, запечатлённый на стенах. Команда реставраторов ахала. Заказчики смущались: «Немного… странно. Но это история, это надо сохранить».
Сергей жил этими образами. Он ночевал в райцентре, почти не отходил от стен. Он чувствовал, как через века и слои штукатурки до него доходит отчаянный, одинокий голос того человека. «Посмотри! Мир такой! Я вижу его таким!» И Сергей смотрел. И видел.
Однажды ночью, когда в зале горела только переносная лампа (как когда-то у Григория Палыча), он сделал последний зондаж на потолке. И там, в центре, открылся главный образ: огромное, многоцветное солнце, в лучах которого были нарисованы сотни глаз. И внизу, в углу, мелкая, еле видная надпись: «Видéние Григория. Лето 1936».
Сергей сел на пол и заплакал. Он не мог объяснить почему. От переутомления, от величия найденного, от жалости к тому безумцу, который оставил эту надпись, словно метку во времени, не зная, увидит ли её хоть кто-нибудь.
Реставрация близилась к завершению. О доме и странных фресках написали в столичных журналах. Приехали искусствоведы, говорили о «народном сюрреализме», о «феномене». Григорий Палыч из легенды стал фактом истории искусства. Вадим сиял.
А Сергей стоял последний раз в отреставрированной, яркой, как сон, зале. Солнце с глазами смотрело на него с потолка. И он понял, что он не просто вернул миру художника. Этот художник вернул ему его самого. Тот Сергей, который когда-то хотел писать свои странные картины, не был ошибкой. Он был возможностью. Возможностью, которой он не воспользовался.
Но сейчас, глядя на эти безумные, прекрасные стены, он осознал: он не Григорий Палыч. У него нет его одержимости и его бесстрашия. Он — реставратор. Его призвание — не создавать новые миры, а спасать чужие. И в этом тоже было достоинство. Быть не пророком, а хранителем. Не творцом видений, а тем, кто даёт им второй шанс.
На прощание Вадим подарил ему один из этюдов. Тот самый, с ядовито-зелёным полем.
— Вам он больше нужен, — сказал краевед. — Вы его поняли.
Сергей повесил этюд дома, в кабинете. И в тот же вечер достал из дальнего шкафа мольберт, краски, холст. Он не стал писать «как Григорий». Он не стал писать «как в молодости». Он просто начал писать. Медленно, неуверенно, без всякой цели, кроме одной — позволить руке вспомнить радость от движения кисти, не скованной техническим заданием. Это были не шедевры. Это были робкие шаги.
Но когда он смотрел на свой холст, а потом на подаренный этюд, он чувствовал странную связь. Не преемственность гениев, а тихое братство тех, кто служит красоте. Одни — создавая её с нуля в порыве безумия. Другие — кропотливо собирая по крупицам, чтобы она не исчезла навсегда. Его юность мечтала о славе художника. Его зрелость обрела смысл в титуле «реставратор». И в этом следующем повороте он нашёл, наконец, мир с самим собой. Он не стал Григорием Палычом. Он стал Сергеем, который спас Григория Палыча от забвения. И, спасая, спас частичку себя.
