Волонтёрить в хосписе Антон начал после смерти отца. Не из благородных побуждений — ему нужно было доказать самому себе, что он не чёрствый ублюдок, каким чувствовал себя у постели умирающего родителя, считая минуты до конца смены. Три раза в неделю он приходил в это тихое, пахнущее антисептиком и тщетной надеждой здание, разносил палатам книги, менял воду в вазах, иногда просто сидел рядом с теми, кому уже не нужна была помощь, а нужно было присутствие.
Его подопечным в палате №7 был Николай Сергеевич. Диагноз — рак поджелудочной, четвертая стадия. Бывший инженер, неразговорчивый, сухонький, с лицом, похожим на смятый пергамент. Он смотрел в окно или в стену, редко отвечал на вопросы. Антон выполнял свои обязанности механически: поправить подушку, подать судно, почитать вслух газету. Он почти не вслушивался в текст, глядя на увядающее тело под одеялом и думая о своём: о проектах на работе, о предстоящем отпуске, о чём угодно, только не об этом.
Всё изменилось в тот вторник, когда он, перекладывая вещи в тумбочке, чтобы протереть пыль, вытащил старый, потёртый альбом. Николай Сергеевич дремал. Антон открыл его наугад. Чёрно-белые фотографии. Молодой человек с гитарой на фоне палатки. Группа ребят у реки. Выпускной класс. Антон листал без интереса, пока его взгляд не упал на одну фотографию. Группа мальчишек лет десяти во дворе школы. В центре, с мячом под мышкой, стоял упитанный, самоуверенный паренёк с хищной ухмылкой. И Антон узнал его. Не по лицу, а по осанке, по этому взгляду сверху вниз. Это был Коля Шилов. Гроза его детства.
Память ударила, как молоток по наковальне. Не школа, а школа-интернат в соседнем городе, куда его отправили на год после развода родителей. Он был новеньким, тощим, заикающимся «ботаником». А Коля Шилов был царём двора. Он не просто издевался — он изобретал издевательства. Он отбирал завтраки, спускал штаны Антону перед девчонками, организовал «суд», где его обвинили в «шпионаже» и «избили» портфелями. Самый страшный эпизод: Шилов запер его в школьном подвале, в старом, ржавом боксе для хранения угля, и забыл. Антон провёл там пять часов в кромешной тьме, задыхаясь, пока его не нашёл сторож. Шилов потом лишь пожал плечами: «Он сам туда залез, я не виноват». Ему поверили. Антона же отчитали за «шалости».
Этот год сломал что-то в Антоне навсегда. Он научился быть невидимкой, сжаться в комок, перестать привлекать внимание. Эта модель поведения осталась с ним навсегда: блестящий, но нерешительный специалист, который никогда не идёт на конфликт, всегда уступает, боится авторитетов. Всё оттуда. Из того подвала. От ухмылки этого мальчишки.
И теперь этот мальчишка лежал здесь, беспомощный, весом килограммов сорок, и угасал. Николай Сергеевич. Коля Шилов.
Антон закрыл альбом. Руки дрожали. В горле встал ком. Это была не жалость. Это была ярость. Слепая, животная, детская ярость. Он ждал этой встречи тридцать лет. Ждал, чтобы отомстить. Чтобы доказать. Чтобы крикнуть: «Смотри, кто теперь сильный!». А сила оказалась на его стороне в самом страшном смысле: он был здоров, а его мучитель умирал. И в этом не было никакого торжества. Была лишь леденящая несправедливость: этот человек прожил жизнь, а он, Антон, так и остался тем мальчиком из подвала, запертым в страхе.
Следующие дни он провёл в лихорадке. Он приходил в палату, и его взгляд был уже другим. Он видел не больного старика, а того толстого ребёнка. Каждое движение, каждый вздох Николая Сергеевича он пропускал через призму ненависти. Он ловил себя на том, что выполняет процедуры чуть грубее, чем нужно. Не со зла. С неконтролируемого внутреннего напряжения.
Однажды, перестилая простыню, он не выдержал.
— Николай Сергеевич… вы… вы не учились в интернате №3 в Никольске? — голос его звучал хрипло.
Старик медленно перевёл на него мутноватый взгляд. Подумал.
— Да… в начале семидесятых. Отец там работал. А что?
— А помните… там был мальчик… Антон Глухов? Тонкий, в очках, заикался?
Николай Сергеевич сморщил лоб, пытаясь что-то извлечь из глубин памяти. Потом разочарованно вздохнул.
— Не помню. Много их было. Почему?
«Не помню». Эти два слова убили в Антоне всё. Всю его боль, весь комплекс, всю жизнь, построенную вокруг этой травмы, — всё это было лишь пылью в чужой, давно перевёрнутой странице.
— Он… он вас хорошо помнит, — сдавленно сказал Антон.
— И что же? — старик безразлично спросил, глядя в потолок.
— Он говорит, что вы… вы его очень обидели. Заперли в подвале.
На лице Николая Сергеевича промелькнула тень. Не раскаяния, а скорее досадливого усилия.
— Подвал… а, может, и было дело. — Он кашлянул. — Тогда мы все были сволочами. Время такое. Дворовое. Кто кого, кто кого… Я и сам попадал. — Он замолчал, и Антон ждал, жаждал хоть капли признания, извинения. Но старик лишь махнул исхудавшей рукой. — Какая разница теперь? Всё равно все тут окажемся. И вы, и я, и ваш этот… Антон.
Это было хуже любого издевательства. Полное, тотальное стирание. Антон был для него не человеком, а смутным эпизодом в череде таких же. Он вышел из палаты и зашёл в туалет. Его вырвало.
Он не мог больше приходить. Но и не приходить — тоже. Это было бы бегством. А он уже тридцать лет бежал. Он заставил себя вернуться. Он сел у кровати и просто смотрел. Смотрел, как тот, кто когда-то был его богом и демоном, теперь не может сам попить воды. Смотрел, как страх в глазах старика уже был не перед ним, а перед небытием, которое было куда страшнее любого подвала.
И постепенно ярость стала уходить. На её место приходило нечто непонятное. Не прощение. Понимание. Понимание того, что Коля Шилов был не монстром. Он был ребёнком, жестоким по глупости, по стадному инстинкту, может, от безнаказанности. А потом он стал Николаем Сергеевичем, инженером, у которого, наверное, были свои радости, печали, свои поражения и, возможно, свои подвалы. И теперь он здесь.
В один из последних дней, когда Николай Сергеевич был уже почти без сознания, Антон взял его руку. Холодную, лёгкую, как птичья косточка.
— Коля, — тихо сказал он. — Это я. Антон. Тот самый.
Веки старика дрогнули. Глаза открылись, на миг в них вспыхнуло что-то — может, узнавание, а может, просто рефлекс.
— Я… я тебя прощаю, — прошептал Антон. Слова вышли против его воли. Он не чувствовал великодушия. Он чувствовал лишь страшную усталость.
И тогда, к его изумлению, губы Николая Сергеевича дрогнули в подобии улыбки. Из них вырвался хриплый, едва слышный звук:
— И я… себя…
На следующее утро его не стало. Антон помогал медсёстрам собирать вещи. В тумбочке, под альбомом, он нашёл старую, поцарапанную металлическую бляху — значок «Юный друг милиции». Тот самый, который Коля Шилов всегда носил на куртке, как знак своей власти. Антон взял его в руку. Он был холодным и ничего не весящим.
Он вышел из хосписа на свежий воздух. Солнце светило слепяще ярко. Он сжал в кулаке значок, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Боль была острой, чистой, настоящей. Он разжал руку. На ладони остались красные отметины.
Он не выбросил значок. Он принёс его домой и положил в ящик стола, где лежали важные бумаги. Не как трофей. Не как реликвию. Как гвоздь. Гвоздь, на который он наконец-то смог повесить тяжёлый, долгоносимый плащ своей обиды и снять его с собственных плеч.
Он не стал другим человеком. Он всё так же боялся конфликтов и избегал споров. Но внутри что-то сместилось. Теперь, когда его охватывал привычный страх, он вспоминал не тёмный подвал, а исхудавшую руку в своей ладони и тот последний, хриплый шёпот. И страх становился не таким всепоглощающим. Потому что он понял главное: его главный мучитель не Коля Шилов. Его главный мучитель — память. А памятью можно управлять. Можно вытащить её, посмотреть на свет и сказать: «Да, было больно. Но это кончилось. Теперь кончилось точно».
Он больше не вернулся в хоспис волонтёром. Он сделал крупное пожертвование от имени «анонима». А значок «Юный друг милиции» так и лежал в ящике. Иногда Антон открывал его, брал в руки, ощущал холод металла. Это было напоминанием не об обиде, а об освобождении. О том, что иногда, чтобы двинуться вперёд, нужно не догнать и наказать того, кто был впереди, а просто обойти того, кто уже давно никуда не идёт.
