крылатые. Со временем они вырастают, делаясь тяжелыми и неповоротливыми, и оседают на дно. Их больше не манит блескучая поверхность, солнечный свет и грациозный танец водомерок. Им довольно прохладной, темной глубины. Они становятся взрослыми, но конечно, лишь в том случае, если раньше их не проглотит какая-нибудь щука.
- И с Симбой?
Воспоминание о котике отозвалось болью. Терять всегда тяжело – человека или животное. Даже если веришь, что смерти нет. Что она – всего лишь превращение в русалку, в эльфа, в лесного духа. Или переход по радуге в иной, лучший мир. Наверное, потому что вера – верой, но что мы знаем о смерти на самом деле?
Помню, я как-то раз, в детстве, спросил бабушку, можно ли мертвых расколдовать? Да, именно так, расколдовать, а не воскресить. Наверное, по детской глупости, я не нашел тогда правильное слово. Бабуля так изумилась, что чуть не уронила очки в суп. «Что б тебя, Алекс! Ты о чем? Придумаешь тоже! – проворчала она. – Мертвые просты, как капустная кочерыжка. Какое в них колдовство? Это мы, живые, заколдованы».
- Да, - вздохнул я, - и с Симбой тоже. Но иногда им становится одиноко, там, в озере. И тогда они поднимаются к поверхности и поют – для тех, кто их любит. Для тех, кого они когда-то любили... Потому что любовь, она всем нужна, и живым, и мертвым. То есть, - я запнулся, - и русалкам, и людям.
Я замолчал, и Лара как будто задремала. Во всяком случае, она закрыла глаза, подставив острый веснушчатый нос рыжему солнцу. Я разглядывал ее с улыбкой, думая, что бабуля, наверное, была права. Ведь любовь и есть то самое колдовство. Не подвластное ни разуму, ни морали, да, и вообще, ничему на свете. И пока мы заколдованы – мы живы. Пока русалки поют для своих любимых, ни тех, ни других не поглотит небытие. Вот в чем, оказывается, секрет долголетия фрау Больц!
Я услышал, как Лара рядом со мной тихо ойкнула и завозилась, устраиваясь поудобнее. Уж не укусил ли ее муравей?
- Малыш, что случилось?
- Ничего... Папа, а она не могла выбраться из озера?
- Кто?
- Ну, маленькая русалочка. Дочка доброй бабушки.
- А... Нет, она же утонула.
- А как же она пела под водой?
Действительно... Я чуть не рассмеялся. Рыбы не поют – это знают даже первоклашки. Для пения нужны легкие. Снова дочка меня подловила, ну что ж, надо как-то выкручиваться.
- Петь можно не только голосом, - сказал я. – Видишь это легкое серебрение на воде? Это пение русалок.
- Даааа... – восхищенно протянула Лара. – Это Симба поет для нас?
- Ну конечно, - кивнул я, снова ощутив легкий укол боли. - А фрау... добрая бабушка... сидела на берегу и говорила со своей маленькой дочкой. Или плакала. Слезы – тоже ответ. Они иногда сильнее слов.
Солнечное вино растеклось по венам, и я словно задремал наяву. Оставаясь здесь и сейчас, я как будто перенесся в другое время и увидел – ее. Худую, аккуратную старушку, одетую в черное. Она примостилась в двух шагах от меня на плоском камне и смотрела в озеро, точно силилась прочитать на его сверкающей глади ответ на свой извечный вопрос. Ее губы беззвучно шевелились, а по морщинистым щекам текли слезы. А вода серебрилась.
- Пап, - донесся до меня словно издалека Ларин голос. – А почему она сразу не ушла к ней?
Я встрепенулся.
- Куда? К кому?
- К дочке-русалочке. Почему ждала столько лет?
Я беспомощно покачал головой.
- Ну, наверное, время ее не пришло. Она любила дочку. Но и жизнь свою любила тоже. Посмотри, Лара. Посмотри вокруг, на этот лес, - сказал я и кивнул на иву, словно прильнувшую в долгом поцелуе к своему отражению. На ольху и березы в изумрудной дымке листвы. На высокие сосны в снежно-золотых шапках облаков... На тростники, похожие на живые струны. Ветер играл на них тихую мелодию. На пеструю уточку, заплывшую в тростник. Вслед за ней бесшумно скользил по воде нарядный селезень. – Посмотри, малыш. Разве можно все это не любить?
Лара смотрела, и ее серые глаза наполнялись светом.
- Нельзя, папа... – прошептала она.
И вдруг вскочила – легкая и стремительная – и, раскинув руки, как птица, вспорхнула на мостки.
- Осторожно! – крикнул я.
Но Лара не услышала.
- Симба! – громко позвала она, запрокинув лицо навстречу солнцу и ветру. – Симба! Я люблю тебя, Симба!
Похоже, дочка снова поверила в мою сказку. Да что там. Я и сам в нее поверил.
(с) Джон Маверик
Зеркало - 9. Летний зной как смола
Летний зной как смола,
он по капле вливается в душу -
Желтоватый, густой,
как шмелей золотое жужжанье.
Он ласкает глаза,
тишиною баюкает уши.
А над ним синий купол -
прозрачный, пустой и бескрайний.
Серебрение волн -
это голос озёрных русалок.
Помолчи и послушай,
вдыхай ароматы душицы,
Мёда, клевера, трав...
Луг в сиянии солнечных радуг,
И парят облака,
как огромные мягкие птицы.
В этой сказке нет смысла,
в ней детство, июль и цветенье,
Разговор по душам,
отражения елей и сосен.
Я и Лара, и озеро,
сны, тишина и безделье.
Много лет впереди,
много зим, листопадов и вёсен.
