Безвременье… - ответил ему голос, раскаты грома далёкие напоминающий. – Безвременье моё приближается.
- Ужель на зов мой ты откликнулся?! Об одном лишь просил и ноне прошу тебя: сыном своим меня нареки!
- Мне мало интересны люди. С чего ты решил, что более других мне интересен? – рокотал голос в ответ. – Но так и быть, нареку я тебя своим сыном, раз ты единственный, кто об этом просит. Сыном нареку и в вечность впишу имя твоё, коль поручение небольшое выполнишь.
- Что могу сделати я?
- Отправься в село Тажбил, найди в нём женщину одинокую – Аишей зовут – и убей её. У пленника твоего тоже судьба затеистая, но гляди: коль пропадёт, за тобою придёт. Бывай, Молим!
В ту ночь яркий, памятный сон молодцу приснился. День стоял солнечный, который давным-давно уж, казалось, всё на свете разбудил, а его, Анисиона, – только что. А может, и неспроста так долго спал он: требовалось время ему, чтобы мир окружающий по-новому узнать и чтобы кошмар, который, возможно, лишь видением был, рассеялся. На последнюю мысль открытая дверь хлева наталкивала. Не существовало никакой преграды теперь между ним и днём, наружу его манящим: вставай да иди, хоть и неведомо куда и зачем, ибо главное, что силы и интерес на то есть. И всё-таки нечто беспокоило его. Тишина, стоявшая вокруг, удивительною была… но раненою как будто: в любой момент ожидать можно звука, от которого прежний страх к нему вернётся… Звуки – громкие, резкие, - вот чего издавна боялся он. Вместе с тем вспомнилась ему и игра на барабанах… Как же со страхом-то таким барабаны он полюбил, барабанщиком стал?.. Но, может, потому и стал… потребность ощущая власть над собою обрести… чтобы за краем тишины, в мире звуков всевозможных – и злых, и добрых – с уверенностью путешествовать.
Двинулся Анисион к выходу – сено зашелестело под ним, корова на него оборотилась, - а у коровы морда лицо Молимово напоминает. На свинью посмотрел – и у той глаза человечьи. Чует он: лучше не встречаться с нею взглядом – придёт в бешенство животное, коль человек, в неё вселившийся, в другом человеке врага или же соперника развидит. Уже на две ноги задние встаёт; так, глядишь, и через загородку переберётся. Прочь скорей отсюда! Невероятно, как мог он столько времени рядом с этими животными провести, страха перед ними не ведая!
Порог переступить – уже далеко уйти означало: таково первое ощущение было. Как большое светлое существо объял его двор родной, в знак дружбы краски лета да солнца серебро предлагая. И снова подумал молодец о том, что кошмар ему только привиделся, что страхами давними, как во сне, так и наяву, создаются иллюзии всяческие. Но тёплые эти чувства и мысли в мгновении одном уместились, и умчалось мгновение то безвозвратно. Ибо следующее, что увидел он: земля под его ногами – островок лишь посреди океана чёрного, океана сухого и безжизненного. То самое поле из воспоминаний невдалеке виднелось, - отчего казалось: целый мир до размеров двора уменьшился. А в поле та самая башня стояла, словно бы из головешек сложенная, - отчего чувство возникало, что всё живое, некогда её окружавшее, в неё вобралось, в ней горело и догорало. И толпы людей там шли: одна толпа другой навстречу; одна из людей страждущих и знающих состояла, другая – из танцующих и беспечных. Набросились страждущие, палками вооружённые, на танцующих, безоружных. И так словно бы поменялись местами они: первые затанцевали и запели, вторые, что такое боль, узнали, а затем и что такое смерть. Но берегла тишина раненая душу от звуков ужасных – одно только слово сквозь рану её проникло. Произнесённое голосом низким, раскатистым, было это слово – «Проклятие». Ручьями текла кровь ко двору Анисиона, всего чуть-чуть не дотекала – в землю уходила, - как будто перед стеною незримою. Как долго клочок земли живой просуществовать сможет?! Хотя так ли это важно, когда даже он ему не принадлежит?.. Так ли это важно в то время, когда живая земля на мёртвую заглядывается?..
Напоминая людей в чёрном поле, по двору гуси ходили, на человечьем языке разговаривали, о житейском да о хозяйском речи вели. Важничал перед курами петух: подбоченивался, точно не крылья у него, а руки. И тоже голос мужицкий из него доносился – скороговорка та самая… Того и гляди, в ярость придут птицы от важности человечьей, на него набросятся и заклюют! Всё вокруг духом Молимовым пропиталось! Даже в коре древесной виделись черты лица его, даже цветки походили на головы людские, даже в кустах ягодных угадывались люди разодетые, будто бы в танце застывшие… нет, впрочем, скорее кровью истекающие. Но по-прежнему тихо было.
В дом к матери в тревоге он вошёл, неся тяжесть мыслей и чувств неизъяснимых. Мать едва жива на кровати лежала. Обрадовалась ему поначалу: слёзы блеснули на её глазах, улыбка засияла. Да только не поняла она, что на сердце у него, что хочет сказать он ей, - как и он сам не понимал. Так и не смог ни единого слова вымолвить. И тогда, хоть и негромко, но колоколом оглушительным, хоть и спокойно, но окончательно тишину убивая, её слова прозвучали:
- Не жалуйся, сын. Святой он человек! Обо мне заботится, по хозяйству справляется, дом вещами дорогими облагораживает. Кто бы ещё смог так… Ты вот уехал, а я после того заболела. Ежели б не он за мной ухаживал, то кто?.. Это правда, что требователен он очень, но вот, что, сын: слушайся его, слушайся во всём, по хозяйству ему – не ленись – помогай! Будешь как родной ему! И снова в доме заживёшь, в комнате своей! Но сейчас ты не должен быть здесь… не заработав расположения его, не должен. Пойми мать правильно… до поры в закуте место твоё.
Примирительно улыбаясь, хотела мать сына в объятия заключить, но на глазах тело её увеличиваться стало и свет собою заслонять. Попытался отстранится он от неё, да пол из-под ног ушёл. Кромешная тьма, для которой ясный день лишь игрушкою был, всё равно охватила его, отчего и проснулся Анисион. Но, и проснувшись, ничего вокруг себя не увидел.
