Есть синдром не выстреленного патрона, раскачка и прогрев так долго действуют на нервы, когда ждёшь и готовишься к какому-нибудь драматическому событию, а оно всё не наступает, хотя должно случиться вот-вот.
Но тут прилетел привет из прошлого от той, с которой мы были на одной волне. С тех пор много воды утекло, теперь и не знаешь, насколько ты можешь ты откровенна, да и о чём говорить. Говорить можно о чём угодно, главное, не говорить, чего не надо. Благо, есть определённые маркеры совместимости, некоторой общности, скрытые тесты. Так вот, человек не прошёл тест. Всего одно слово, вернее, упоминание об одной вещи, сказало всё за него. Это раньше можно было со всеми с одинаковой дозой откровенности. Теперь же стало намного проще. Зачем обрастать лишним, ни к чему не обязывающим, и, по сути, ненужным. Звучит зловеще, но поверьте, это скорее плюс, чем минус. Облегчает задачу для выбора приоритетов. Прогиб – за деньги, остальное в корзину. Но данному человеку я как бы должна, а долг платежом красен. И это без срока давности. Потому придётся перевести ещё один стих. Не просит же человек на курок нажать или что похуже. Надо, так надо. Заодно проверю, насколько гибко мое личное вдохновение.
Всё работает, ещё как. Пять минут и стих переведён. Насколько идеально он лёг под мелодию, не в курсе. Это была какая-то песня, аудио не стала слушать. Может, кому покажется, что и в жизни столь откровенна, но я – не открытая книга. И книги всё такие только книги… Но могу быть разок предельно откровенна – устала подстраиваться под кого-то. Прогибаться, то есть.
Жизнь или кошелёк, холодильник или телевизор? Холодильник в большем приоритете, видимо, только у меня. Игра слов до добра не доведёт. Грех писать такое в день снятия блокады Ленинграда. Самые страшные подробности в воспоминаниях академика Дмитрия Лихачёва. «Только умирающий от голода живет настоящей жизнью, может совершить величайшую подлость и величайшее самопожертвование, не боясь смерти. И мозг умирает последним: тогда, когда умерла совесть, страх, способность двигаться, чувствовать у одних и когда умер эгоизм, чувство самосохранения, трусость, боль — у других. Голод несовместим ни с какой действительностью, ни с какой сытой жизнью. Они не могут существовать рядом. Одно из двух должно быть миражом: либо голод, либо сытая жизнь. Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие — злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса. Бог произнес: «Поелику ты не холоден и не горяч, изблюю тебя из уст моих» (кажется, так в Апокалипсисе). Человеческий мозг умирал последним. Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы и на лице ясно проступал череп с обнажающимися, смеющимися зубами, мозг продолжал работать. Люди писали дневники, философские сочинения, научные работы, искренне, «от души» мыслили, проявляли необыкновенную твердость, не уступая давлению, не поддаваясь суете и тщеславию». У меня бабушка и дедушка по маминой линии умерли с голоду. Не в блокаду, но во время войны. Как бы сильно не хотелось кушать, надо стереть из словаря слово «голод».
«Впоследствии я несколько раз видел, как проезжали по улицам машины с умершими. Эти машины, но уже с хлебом и пайковыми продуктами, были единственными машинами, которые ходили по нашему притихшему городу. Трупы грузили на машины «с верхом». Чтобы больше могло уместиться трупов, часть из них у бортов ставили стоймя: так грузили когда-то непиленные дрова. Машина, которую я запомнил, была нагружена трупами, оледеневшими в самых фантастических положениях. Они, казалось, застыли, когда ораторствовали, кричали, гримасничали, скакали. Поднятые руки, открытые стеклянные глаза. Некоторые из трупов голые. Мне запомнился труп женщины, она была голая, коричневая, худая, стояла стояком в машине, поддерживая другие трупы, не давая им скатиться с машины. Машина неслась полным ходом, и волосы женщины развевались на ветру, а трупы за ее спиной скакали, подпрыгивали на ухабах. Женщина ораторствовала, призывала, размахивала руками: ужасный, оскверненный труп с остекленевшими открытыми глазами!». Вот она правда жизни. Она страшнее любого хоррора.
Настолько назад в прошлое я не пробовала. Пока только в пределах своего века могу сделать отрицательный ход. Хотя есть нечто с того времени. Это не моя фантазия, всё взято из жизни. Чужой.
«Кладбище роднее, чем отчий дом
Дома в нашем старом хуторе отцу стало ещё хуже. Он позвал нескольких своих родственников, распорядился заранее выкопать яму, заказать гроб, попросил похоронить его по-человечески. Наверное, что-то им дал, за посмертное спасибо вряд ли кто согласился.
Ведь это происходило в якутской деревне, далеко на Севере, где существуют свои традиции, в основном, табу. Хоронили вполне по-христиански, но были некоторые нюансы. Много чего было нельзя. Были неписаные правила, касающиеся всего загробного. Якуты жутко боятся покойников, всего, что связано со смертью. Всё, чего коснулась смерть, считается «грязным». После похорон до сороковины нельзя, например, рыбачить, охотиться. Если вдруг кто посмеет порыбачить, это озеро считается «грязным», осквернённым, что даже рыба дохнет. По истечении трёх лет на могилу не ходят. Возбраняется даже упоминание имени покойного. Нельзя держать на виду портрет усопшего. Хотя в то время и фотографий-то не было. Фотографироваться можно, но считалось, что это чревато. Тень – она одна, за тобой до могилы следует. Отражение тоже как бы тень. Нельзя своё отражение выставлять напоказ. Потому отца я смутно помню, а мать не могу помнить, ибо она, родив меня, умерла сразу.
Не знаю, чем умаслил, как уговорил отец тех людей действовать наперекор этим правилам, но они своё слово сдержали. Нельзя заранее готовить одежду для новорождённого, а копать заранее могилу – это уму непостижимо. Но времена были страшные. Это большая удача, что умираешь с осознанием того, что тебя похоронят, как следует. Многих умерших от голода хоронили вместе. Всё же хоронили, ибо незахороненный превращается в демона – в это они свято верили.
Недалеко от нас было захоронение одного шамана, со слов отца, нашего родственника. Люди мимо проходить боялись. И не зря. «Старец» время от времени давал о себе знать. Звук ударов в шаманский бубен слышали не только мы. Глухие удары на всю округу предвещали о скорой смерти. Потом гадай – кого именно не досчитаемся поутру.
Яма для могилы была готова. Когда роят яму на Севере, даже летом натыкаются на мёрзлый слой. Чтоб оттаяла вечная мерзлота, жгут костры. Отец пару раз сходил посмотреть на свою могилу. Мы же с братом туда каждый день бегали. Всё играли, навёрстывая то время, которое провели в страхе и ужасе в том доме. Я даже спускалась туда. Правда, вылезла с трудом. Мы понимали, что это для отца, что он умрёт, но страха почему-то не было. Наверное, за зиму устали бояться, и слишком много смертей было, что слёз не осталось.
Потом отец попросил меня съездить в деревню на санях, запряжённых лошадью, за готовым гробом. Я поехала. Загрузили гроб на сани. Обратно ехала дольше. Не то, чтоб груз был тяжёлый. Просто я много раз останавливалась, чтоб поиграть. Ложилась в гроб, стараясь, чтоб было удобно, приговаривая: «Отец вот так будет лежать или так».
К тому времени отец уже не ходил. После того, как гроб прибыл, он велел позвать тех людей, которые обещали его похоронить. Но он же ещё не умер! Но мы позвали. Те двое несколько дней пожили у нас, ухаживая за умирающим отцом. Потом ему стало совсем худо.
К утру он умер. Мне велели сходить за водой. Воду нагрели в большом зелёном чайнике, сказали лить на отца. Таким образом, омыли покойника, переодели. Освободившись, присоединилась к брату. У нас появилась новая забава – рисовать гроб. Брат, может, один класс успел закончить. Почему-то кажется, что мы исписали весь гроб словом «Прощай».
Вот и похоронили отца родного в разрисованном, исписанном гробу рядом с мамой. На её могиле мы и до этого играли. Теперь сам бог велел приходить туда каждый день. У мамы был памятник типа домика, куда можно было заходить. Мы оба там вмещались, сидя. Позже, когда стало совсем нечего есть, делали месиво из кладбищенской земли и пытались его есть, представляя, что это каша.
При этом не помню, чтоб мы плакали. Пожалуемся матери на жизнь, расскажем о своей сиротской доле, и вроде бы легче становилось. Так кладбище стало роднее, чем наш дом. Но наступила осень. О нас вспомнили».
Во всём виновата война. «Хоть война была далека от нас, за год стёрлись расстояния, и она вошла в каждый дом. Люди с голодухи начали угонять скот. Сам председатель колхоза был в доле. Затем велено было всем платить военный налог – деньгами. А в колхозе работали почти даром. Не полагалась колхозникам зарплата, у них даже паспортов не было. Чтоб рабы не умерли с голоду, платили трудоднями. Это – так называемая натуральная оплата. Платили обычно маслом. И чем, спрашивается, платить военный налог, если бумажных денег эти люди никогда и не видели? За отказ платить давали срок. У Сталина не забалуешь.
Потому мы вынуждены были уехать из хутора в деревню, где отец устроился дворником в школу. Ну, как дворник – он и истопник, и уборщик, и охранник в одном лице».
«Вскоре беда постучалась в наш дом. Ночевал какой-то мужик, в голод часто люди так ходили по домам, просились на ночлег. Мы не отказали. Мужик пару раз сходил на улицу по нужде. Потом говорит: «Из вашего хлева дым вроде идёт». Отец с дядей выбежали на улицу – а там уже всё горит. Спасли только одну корову, остальные угорели в дыму.
С этого всё и началось. Может, и выжили бы с одной коровой, но начался другой мор. Вначале заболела сестра».
«Затем заболел дядя. Как-то быстро он сгорел. А может, с голоду умер. Почему к деревенскому фельдшеру не обращались? Или посчитали, что это не обычная болезнь, не от природы, а от лукавого?
Вскоре и отцу стало плохо. Тут уж стало не до военного налога. Навсегда остался в памяти тот зимний вечер, плавно перетёкший в ночь. Как обычно, холодно, голодно, темно и страшно. Бег по крыше усилился. Там реально
Вот и похоронили отца родного в разрисованном, исписанном гробу рядом с мамой. На её могиле мы и до этого играли. Теперь сам бог велел приходить туда каждый день. У мамы был памятник типа домика, куда можно было заходить. Мы оба там вмещались, сидя. Позже, когда стало совсем нечего есть, делали месиво из кладбищенской земли и пытались его есть, представляя, что это каша.
