Вечерело и вечер как бы падал на город. Выйдя из дома, где мы с братом не жили, нам надо было пойти в сторону автовокзала. По ходу мы размышляли, не поймать ли машину легковушку и поехать домой на ней.
Ходоки, мы смотрели на то, как темнота заполоняла бульвар. И прохожие были похожи на тёмных призраков.
Нас, кажется, это не пугало. Зрение играло с нами в жасную игру.
Нам надо было идти в сторону автовокзала. Ноги живо сами несли по знакомому им маршруту, мимо сквера, где мы когда-то пинали мяч, мимо магазина, в котором брали самое вкусное мороженое.
— Может, машину поймаем? — лениво протянул брат, засовывая руки в карманы. — Легковушку. Долетим быстро.
— Можно, — согласился я, но мы продолжали идти.
Мысль о машине была ещё та и соблазнительней её не было в голове, но что-то в этом медленном погружении в сумерки завораживало. Мы шли по бульвару, и темнота, словно живое существо, ползла по асфальту, затирая трещины, окурки и тени от скамеек.
Фонари ещё не думали зажечься, и мир терял свои краски, превращаясь в палитру из серых, чёрных и тёмно-синих тонов.
Прохожие, спешащие по своим делам, потеряли лица и очертания. Они превращались в призраков, это были безмолвные силуэты, скользящие мимо нас. Женщина с собакой, пара под руку, одинокий мужчина с портфелем — все они были лишь потерянными тенями, движущимися в резиновом вечере.
Нас, кажется, это не пугало. Обман зрения, не более. Мы знали, что под этими эскизными плащами и пальто скрываются обычные люди, с их заботами, мыслями и планами на ужин. Но в этот момент, в этом безвременье между днём и ночью, они были частью мистического спектакля, который разыгрывал для нас город. Это был родной населённый пункт.
Мы дошли до остановки и путешествие нас утомило. Идея с такси окончательно угасла, как прогоревшая свеча. Подошёл старенький, дребезжащий маршрутный автобус, его фары выхватили нас из полумрака. Двери с шипением открылись, как будто приглашая внутрь.
Входя в салон, мы осмотрелись и на мгновение замерли. В тусклом свете салонной лампы, у окна, сидела женщина. Она была вся в чёрном: строгое платье, перчатки до локтя и широкополая шляпа с вуалью, скрывавшей лицо. Она была от чертей. Так мы решили, не сговариваясь. Она сидела деревянно прямо, не шевелясь, чем-то напоминая мраморную статую возле витрины магазина одежды. Такая хрень мне и моему брату пришла на ум.
Вокруг было несколько свободных мест, но никто не решался их занять. Казалось, мы попали на съёмочную площадку, где снимали рекламу чёрного настроения, элегантной тоски или духов с названием «Полночь».
Мы с братом переглянулись. В его глазах я увидел то же самое недоумение, смешанное с любопытством. Не сговариваясь, понимая друг друга с полувзгляда, мы прошли вглубь салона, стараясь не шуметь, словно боялись нарушить и сломать тонкую атмосферу этого кадра. Мы сели на заднее сиденье, откуда таинственная пассажирка была видна как на ладони.
Автобус тронулся, заскрипев и качнувшись, а также издавая ужасные звуки из выхлопной трубы. За окном проплывали неясные огни витрин, редкие фонари и абрисы домов. Но всё наше внимание было приковано к ней, как будто кузнецом тайн.
Кто она? Актриса, возвращающаяся со спектакля? Эксцентричная дама из прошлого, случайно попавшая в наш век? Или просто женщина, для которой чёрный — не цвет траура, а состояние души? Мы надеялись на это.
Вуаль колыхалась в такт движению автобуса, то приоткрывая, то снова скрывая очертания ее лица. Мне показалось, я смог разглядеть, а я вообще славился этим талантом, бледный овал подбородка и изгиб губ, но это могло быть лишь игрой света и тени. Она не смотрела в окно, не теребила сумочку, не проверяла телефон. Её взгляд, казалось, был устремлён, а куда, неизвестно, в пустоту перед собой, в точку, видимую только ей одной. Последнее было вероятней всего.
На одной из остановок в салон ввалилась расхлябанная компания подростков. Они громко ржали, напоминая молодых жеребцов, толкались, обсуждая что-то на понятном только им языке. На мгновение мир вернулся в свою привычную сборку. Между тем вошедшие наткнувшись взглядом на секретную фигуру, притихли. Смех исчез, разговоры перешли в шёпот. Даже они, энергичные и безразличные ко всему на свете, почувствовали эту ауру отчужденности.
Брат толкнул меня локтем и кивнул в сторону её рук. Я присмотрелся. В тонких перчатках она держала один-единственный цветок — бордовую, почти чёрную розу на длинном стебле без шипов. Она не нюхала её, не любовалась ею. Она просто держала как скипетр или свечу, — предмет, имеющий сакральный смысл или символ её кошмара.
Автобус подъезжал к автовокзалу. Нам нужно было выходить. Женщина не шевелилась. Было странное ощущение, что если мы сейчас выйдем, то так и не узнаем разгадку. Что этот образ, этот кадр из несуществующего фильма, останется с нами навсегда, и станет мучать своей незавершённостью в продолжение мнгих лет.
— Наша, — прошептал брат, поднимаясь.
Я встал и зашагал следом за брательником. Проходя мимо я не удержался и чуть не упал на пол салона. В этот момент она, словно почувствовав мой взгляд, медленно повернула голову. Вуаль качнулась сильнее, и на долю секунды я увидел глаза. Они были поразительно светлыми, почти прозрачными, и в них плескалась такая бездонная печаль, что у меня перехватило дыхание. Это не было позёрством или игрой. Это была настоящая, выстраданная скорбь. Едрёнбатон, подумал я, это нечто.
Мы вышли из автобуса на залитую светом площадь автовокзала. Нас окружили фонарные столбы. Шипение закрывающихся дверей отрезало нас от того мира, который привиделся нам. Мы стояли и молча смотрели, как старенькая маршрутка, увозя свою таинственную пассажирку с розой, исчезает в потоке машин, превращаясь в еще один огонёк в наступившей ночи. Мы так и не поймали легковушку, но эта поездка оказалась куда более долгой, чем мы могли себе представить.
