ПОТОМКИ!!! ПОМНИТЕ О НАС!

- ПАМЯТИ ЖИВЫХ и МЁРТВЫХ... ЖИТЕЛЯМ ЛЕНИНГРАДА, ЧЕКИСТАМ, БОЙЦАМ КРАСНОЙ АРМИИ И МОРЯКАМ КРАСНОЗНАМЁННОГО  ВОЕННОМОРСКОГО ФЛОТА, ЛЕНИНГРАДЦАМ... ПАВШИМ ЗА СВОБОДУ и НЕЗАВИСИМОСТЬ СОВЕТСКОЙ РОДИНЫ В ДНИ БЛОКАДЫ 1941 - 1944 г.... - ПОСВЯЩАЮ

... Уже на следующий день после приезда из столицы, благо день был солнечный и тёплый, Николай Андреевич взяв такси, проехал на Пискарёвское, решив  посетить могилу друга Палыча и его семьи, Яшки. Там, вдали от народных троп легендарного мемориала, он прошёл с самый удалённый и заросший  уголок кладбища. В скромной и почти заброшенном захоронении, ибо немногочисленные родные находились далеко, даже не в России, и о ней наверное даже не вспоминали,а за могилкой, правда редко приходя, ухаживал, красил оградку и убирал мусор,лишь он один. Место очень приличное, если можно так говорить о погосте. Спокойное, сухое и тихое, как для почивших, так и для живых друзей благородного Яшки, и даже какой-то родни наследников. Небольшой холмик, ограждённый старой окрашенной девять лет назад, словно под настроение усопших, чёрной краской, крепкой литой чугунной оградой, и с чуть покосившимся чугунным же крестом, был укрыт прошлогодней листвой. Запах прелых листьев был душистым,он дурманил и пьянил волю каким-то потаённым привкусом вечности, обречённости и траура, печальным для старика. Начавшая было пробиваться чрез листья молодая травка,под пробивающимися лучиками солнца, была ярким зеленевшим  контрастом с чёрноплодной листвой прошлого. Старик достал из принесённого с собою пакета, в котором был завтрак, инструмент, грабельки и детская, на удивление прочная пластмассовая лопатка, которой он орудовал как заправский деревенский мастеровой.

Вскоре, он уже заканчивая оправку чуть просевшего от времени и дождей холмика, он наскоро сгребая в кучу всю  листву в угол участка в мешок. Андреич понял, что день удался и работа выполнена на отлично и улыбнулся своим мыслям. Да, Яшка наверняка был-бы доволен такой работой. Устав, он обречённо присел на старую и уже довольно сильно прогнившую деревянную скамью, понимая, что и её надо было бы со временем заменить. Сердечко с непривычки пошаливало и Николай Андреич решил спокойно посидеть и сразу заодно помянуть товарища и всех павших в блокаду родных. Здесь же на Пискарёвском погосте лежат и князья Щепины-Ростовские, под могильным гранитом 1942 г.:

Гребенюк, осторожно отёр от пыли и песка очевидно нанесённые временем и ветром, и обмыл водою загрязнённый стаканчик, не спеша, словно боясь сломать грубое стекло, вытер на сухо тряпочкой. Тот, насколько помнил старик, стоял на вершине холмика ещё с незапамятных времён, и ему даже как-то показалось, что он наверное был там ещё с дореволюционных времён и оставленный родными Якова. Налив в него водки и поставив на освоенное им там место, на холмик у креста, он накрыл его куском хлеба. Так всегда  полагалось в русских селениях молвил в такие моменты наш батюшка."- Мы, думаем о тех, кто нас слышит"- говорил во время панихиды по усопшим Зальцбургский епископ, правивший  двадцать пять лет и приговорённый за безумную страсть и любовь к девице Саломеи. Умер сей блаженный в тюрьме, его так никто и не у слышал в миру. Любовь? есть страдание, а многим не хватает её просто понять, понять жизнь, родных, усопших. Словно всему нам,человечеству ныне не хватает её и доброжелательности к друг-другу. Достав гранёный стакан из сумки, он осторожно поставил его и закуску, пару кусочков ленинградской блокадной нормы, на столик и налив в него водки до краёв. Гребенюк одним отчаянным махом выпил содержимое. Водка, как-то  сразу ударила ему в голову. Старик от печали за друга, и больше за себя, потому что осознал, что скоро и ему здесь лежать, рядышком, ибо их места, как близких родственников, граничили друг с другом, задумался.  Вспоминая Якова, Палыча, Сергея Александровича и сына Александровича, их и своих родных, он вдруг по детски заплакал. Ему пришло на ум и  вспомнился стих-элегия британца Томаса Грея," Элегия на сельском кладбище" Страшно когда плачут мужики, особо старики. Часто видя это, многие  люди стремятся поскорее уйти, чтобы не смущать и не беспокоить человека утомлённого печалью и болью, погружённого в собственную, только ему ведомую трагедию.

День подходил к концу, наступали сумерки и скоротечная темнота. Солнце ещё робко, словно прощаясь, освещало уже только вершины огромных высоких старых лип росших вдоль аллеи кладбищенского "двора". Тихая грусть постепенно заполняло его старое сердце, и он с улыбкой смотрел на проходившую мимо запоздалую молодёжь. В его памяти промелькнули весёлые вечера его безоблачной молодости. Всё тогда было бездумно правильным и весёлым, как наверное грехи каждого из нас, и пусть бросят в меня камень те, кто был безгрешным в годы своей молодости. Память вспыхнула неожиданно для старика, которому казалось и о любви думать грешно. Вспомнились стихи, прозвучавшие эхом словно из под земли прошлого, поэта декабриста Дмитрия Александровича Щепин-Ростовского, посвящённые баронессе Ольге Корф:

…В предвоенные дни  и дни блокады, мои родные, князья Щепины-Ростовские, жили в Ленинграде у родных, тётки по деду. Перед самым началом войны 1941 года, буквально за две недели, Щепины-Ростовские, по приглашению деда тети Тамары, Николая, приехали на лето в Ленинград к родным из Бердичева. Встретили их на вокзале. В первые три дня показывали город, Петро-Павловскую тюрьму-крепость, Эрмитаж, музеи, театры и парки, а также потаённое место захоронения казнённых декабристов....Потом война...

У них была собачка Жулька, маленькое чёрное существо. Голод… (всё из дневника погибших в блокаду родных). Не стало муки, иногда мороженая картошка с полей, хлеба крохи, но каждый раз крошки от нормы, отдавались Жульки. Она всё понимала и умирала от голода тихо и обрёчённо.... (не могу, слёзы не дают дальше писать.)

В январе 1942 года, когда от голода (1941 г., декабрь 31 числа) умерла матушка Лидия Фёдоровна, на её карточку успели получить норму кусочек хлеба, дети не смотря на голод половинку дали Жульке… Собачка отползла под столик и от туда молча, тихо поскуливая наблюдала за детьми и бабушкой,( дед к тому времени умер) те, сидя за столом делили норму  и крошки на всех. ( так было заведено у нас в семье. Всем детям Нине и Коле, поровну). Жуля лежала минут двадцать и потом, неожиданно для всех! Встала, взяла свой кусочек хлеба и принесла к столу. Встать на задние лапки у неё уже не было сил. Собачка заскулила и из её глаз текли слёзы… Все замерли и плакали в изумленья от поступка верного друга. В зубах у собаки был ХЛЕБ! (не могу, как вспоминаю об этом… слёзы). Она отдала детям самое дорогое в то время блокады… ХЛЕБ. Ночью Жуля умерла… Её захоронили в сугробе снега, что во дворе на Пушкинской 5, так как не было сил отрыть мёртвую, холодную землю. Её фотка хранилась в нашей семье более семидесяти лет... 

Прошли десятилетия...В один из дней 1991 года, мы на пороге дома на Нагорной улице 44, увидели маленького щенка на руках плачущего ребёнка. Ему родители не дали разрешение на собаку и он не знал что делать. Мы, совершенно случайно проходившие мимо, вдруг остановились, ибо собачка кого-то нам напомнила… Жульку с фотки. Сказать, что мы были в шоке, ничего не сказать. Мать дитя, в спешке пропустив соседа Серёжку Куприка, выскочила на улицу из подъезда пятиэтажки и стала успокаивать сына, мол отец по горячился и надо идти домой пока он отошёл, но без собаки… мол чёрная собака по шоферской примете приносит несчастье. Тут уж и мы обратились к говорливой мамаше:

"-… Не бросайте собачку. Отдайте её нам? У нас когда-то была такая же, и мы знаем как с ней обращаться." 

Ребёнок притих, очевидно раздумывая и изучая нас своими голубыми, мокрыми от слёз глазами, помолчал и чуть поколебавшись отдал её нам. Мы спросили, как её зовут. И вот тут-то произошло просто невероятное, мы не поверили своим ушам. ЖУЛЬКА! Если есть бог, то он справедлив сегодня… P.S. Прожила с нами Жуля более пятнадцати лет…