Самый несчастный художник за все века и тысячелетия, что существует искусство. Все трагедии, какие только можно вообразить, произошли с ним одним. Энергичный ребёнок был обездвижен. Красавец стал уродом. Любивший общество попал в непреодолимую изоляцию. Рождённый, дабы продолжить род, он стал живым олицетворением его конца. Нежный как только распустившийся цветок он видел кругом одну грубость. Созданный любить тонких и умных дам света, встречался с грубыми и глупыми шлюхами. Жизнерадостный весельчак сполна изведал горя. Собственный отец отказался от него и запретил называться своим именем.
Не карлик, не безногий инвалид, а словно живая карикатура. И тем не менее этот хилый увечный человечек взвалил на себя непосильную ношу жизни и нёс её вопреки всему. Потомок рыцарей, Тулуз-Лотрек мужественно вступил в борьбу с жестоким миром и ещё более жестокой к нему судьбой. В отличие от баталий Дон Кихота, придумывавшего себе врагов, его поединки были более чем реальны и весьма ощутимы. Каждый день, каждый шаг давались ему через борьбу. Он и говорить не мог, даже с близкими, без задней мысли, что его жалеют, что к нему снисходят. Юношей не смел взглянуть на свою кузину. При его возможностях он мог бы и по логике должен был бы затворить себя в фамильном замке. Вместо этого Лотрек отправился в шумный Париж. Из замкнутого возвышенного аристократического мирка перенёсся в циничный и жестокий мир буржуа.
Большинство видели в нём шута, в лучшем случае автора рекламных афишек и весёленьких картинок. Немногие смогли разглядеть художника с ранимой душой. И только мать знала, что за неказистой оболочкой кроется Прекрасный Принц. Гаерствовал он оттого, что меланхоличный романтичный карлик ещё более нелеп и смешон, чем этакий маленький Пан. Да и какой вред могли причинить его язвительные, но безобидные шутки, когда его самого нещадно кололи копьями взглядов и рубили мечами реплик? За наглостью Лотрек прятал свою робость, за цинизмом свою душевность. Разве жестокосердный циник будет объясняться девушке в любви, прячась у неё за спиной, поскольку не может перенести её взгляда? Если бы он был в самом деле так циничен, каким желал казаться и каким многие его воспринимали, стал бы тогда хранить дешёвый букетик, подаренный проституткой? У циников не бывает таких добрых грустных глаз. Увлечение продажными девками только подтверждает его особую ранимость. К ним он ходил не за пикантными удовольствиями, иначе не стал бы дневать и ночевать в борделях. Даже не за утешением и лаской, которыми был обделён. Они не жалели его, как не жалели вообще никого. Удары жалости могут быть болезненнее ран, наносимых откровенным издевательством. Проститутки были такими же животными, как обожаемые им лошади и звери в зоопарке. И при этом он всякий раз влюблялся, стоило кокотке в качестве забавы или под влиянием проснувшейся вдруг сердечности изобразить симпатию.
Тулуз-Лотрек был бы талантлив во всём, за что бы ни взялся. Мог бы стать гениальным писателем, музыкантом, скульптором. И вовсе не из-за того, что искусство заменяло ему реальную жизнь, но потому, что обладал большой восприимчивой душой. Такая душа не могла не отозваться в мире творчеством.
С помощью искусства Лотрек не бежал от жизни, напротив, шёл ей навстречу. Если бы захотел затвориться, то вовсе не выезжал бы из Боска. Он жил полноценно единственно доступным ему образом. Через холст и краски. Ходил, говорил через искусство. Другого способа общения, взаимодействия с миром у него не было. Рисуя женщин, он таким образом общался с ними на равных. И совсем не ценил то, что получалось в итоге, бросив десятки картин при переезде.
Самым примитивным было бы увидеть в запечатлённых танцовщицах Лотрека попытку психологического возмещения собственной неполноценности. Это справедливо лишь отчасти. Так же справедливо и то, что для него это была очередная мука, которую он добровольно принимал на себя. Жизнь изрядно поиздевалась над ним, но он сам мучил себя ещё больше. Шутки по поводу собственного уродства были забралом с шипами, обращёнными вовнутрь. Лотрек сам мучил себя, чтобы никто другой не смог это сделать. Алкоголь и изнурительный труд стали только довершающим ударом.
