Окна Многофункционального центра смотрели на серое октябрьское небо, и казалось, оно впитало в себя всю безнадежность бюрократических процедур. Воздух внутри был спертым, с примесью запаха дезинфекции, дешевого кофе из автомата и человеческого терпения. Мария Семеновна крепче сжала папку с документами и с тоской посмотрела на табло. Её номер — 147. Только что высветился 112. До их с мужем очереди — вечность.
Они пришли к открытию, в восемь утра, но оказалось, что «многофункциональный» не значит «быстрый». Её муж, Николай Иванович, молча сидел на жестком пластиковом стуле, глядя перед собой в пол. Его поза, сцепленные на коленях руки, говорили о том же, что и у неё внутри: унизительная беспомощность. Прожить жизнь, воспитать детей, отдать государству сорок лет на заводе, а теперь вот сидеть и ждать милости в виде субсидии на коммуналку, потому что двух пенсий не хватает. Они принесли с собой бутерброды в целлофане и термос — опыт подсказывал, что дело это небыстрое.
Рядом с ними устроился молодой парень в потрепанной куртке и рабочих штанах. Дато. Он нервно перебирал в руках кипу документов, сверяясь с распечаткой на грузинском. Его очередь была в другом окне — к миграционному специалисту. Он приехал из Гори полгода назад, работал на стройке, и теперь ему нужно было продлить патент. Его взгляд постоянно метался между табло, дверью и его жестяной кружкой, которую он, видимо, принес с собой, чтобы не тратиться на кофе.
Через три ряда, у стены, сидела молодая женщина, Лена. На её коленях спал завернутый в слинг младенец. Старший, лет трех, устало хныча, раскачивался на стуле рядом. Лицо Лены было маской ледяного спокойствия, но пальцы, теребившие край детской пеленки, выдавали дикое напряжение. Она меняла фамилию. Возвращала себе девичью. После развода. Каждый взгляд на спящую дочь вызывал в её глазах смесь нежности и острой, режущей боли. Документы на ребенка были самыми сложными.
А еще был студент-юрист, Артем. Он пришел просто сопровождать бабушку, но она, получив талон, отправила его «погулять», а сама ушла в неизвестном направлении. Теперь он, застряв здесь, с тоской листал на телефоне конспекты, которые не мог сосредоточенно читать. Его «ожидание» было самым абсурдным — он даже не был заинтересованным лицом, просто живым приложением к чужой очереди.
Так они и сидели: шесть человеческих островов в море скучающей, вздыхающей, кашляющей плоти. Мир сузился до этого зала, до скрипа стульев, до звяканья номера на табло.
Первой нарушила неписаный закон невмешательства Мария Семеновна. Её Николай Иванович вдруг побледнел и закашлялся — сухим, надсадным кашлем.
«Коля, ты что? Давление?» — встревожилась она, хватая его за руку.
«Ничего, простудился, наверное… Воды бы», — прохрипел он.
Воды у них не было, только чай в термосе. Пока она суетилась, откликнулся Дато. Он молча встал, подошел к кулеру в углу зала, нацедил в свой походный пластиковый стакан воды и протянул Николаю Ивановичу.
«Спасибо, сынок», — кивнул тот, с удивлением глядя на работящего парня.
«Не за что, дедуля, — улыбнулся Дато. — У моего деда в горах тоже кашель был. Вода горная помогала. Эта… не горная, но тоже ничего».
Лед был сломан. Через полчаса, когда маленький сын Лены начал капризничать уже по-настоящему, требуя «идти домой к папе», которого больше не было, Мария Семеновна достала из сумки заветный целлофан. «Мальчик, хочешь печенье?» — предложила она, протягивая ему самодельное овсяное. Ребенок, утирая слезы кулаком, смотрел то на печенье, то на мать. Лена кивнула с усталой благодарностью. «Спасибо. Скажи спасибо, Ваня».
«Пасиба», — пробормотал малыш, уже хватая лакомство.
Так, по крошечным крупицам, начала формироваться общность. Артем, видя мучения Лены с двумя детьми, встал и предложил: «Может, я посижу с коляской, пока вы к окну подойдете? А то вдруг вызовут». Он сказал это так неуверенно, что Лена сначала насторожилась, но усталость пересилила. «Спасибо. Если она проснется и заплачет — просто покачайте». Она передала ему слинг с теплым, сонным комочком внутри. Артем замер, боясь пошевелиться, как будто ему доверили государственную тайну.
Дато, докурив сигарету на улице, вернулся и сел рядом с Николаем Ивановичем. «Как ваше дело, дедуля? Подвигается?»
«Да как все — медленно. Ты по какому вопросу?»
«Патент продлеваю. Работаю тут. Каменщик».
«Земляк! — неожиданно оживился Николай Иванович. — Я тоже каменщиком начинал, на восстановлении после войны. Хорошая работа. Честная».
Между старым русским пенсионером и молодым грузинским мигрантом завязался разговор о растворе, о кирпиче, о том, как важно класть ровно. Они говорили на разных языках, но на одном профессиональном диалекте. Мария Семеновна смотрела на мужа и видела, как с его лица сходит тоскливая апатия. Он снова был мастером, а не просителем.
Лена вернулась от окна, забрала дочь у Артема (та так и не проснулась) и села рядом. «Спасибо вам. Сказали, документы в порядке, но ждать еще час».
«Да мне не сложно, — смутился Артем. — Я хоть от конституции отдохну. Вы одна с двумя?»
Оказалось, что нет, не одна. Но помощи ждать неоткуда. Родители далеко, бывший муж «отбывает» алименты с неохотой. Она рассказывала скупо, словно стыдясь своей новой, неустроенной жизни. Артем слушал, и его студенческое представление о «семейном праве» наполнялось реальными, горькими красками.
К полудню в зале воцарилась унылая, сонная атмосфера. Окна по-прежнему показывали серое небо. Табло мигало с черепашьей скоростью. И тогда случилось событие, которое всех объединило.
Из кабинета №7, где велся прием по субсидиям, вышла чиновница. Та самая, у которой были очередь у Марии Семеновны. Женщина лет сорока с бесстрастным, будто фарфоровым лицом. Она прошла через зал, бряцая брелоком от машины, и бросила на стойку охраны: «Ухожу на обед. Прием через час возобновлю».
Тихий ропот прошел по залу. Люди, ждавшие именно этого окна, поняли: их час томительного ожидания продлится еще на шестьдесят минут минимум. Мария Семеновна беспомощно вздохнула. Николай Иванович сжал кулаки. Лена закрыла глаза, словно молясь о терпении.
И тут поднялся Дато. Он не был в этой очереди, но вид всеобщей подавленности, кажется, задел его за живое. Он выпрямился, посмотрел на чиновницу, которая уже почти скрылась за дверью, и громко, на весь зал, сказал:
«Красивая сегодня погода!»
Все ошалело повернулись к нему. За окном моросил противный осенний дождь.
«Солнца, правда, не видно, — продолжал Дато с абсолютно серьезным видом. — Но оно там есть! Обязано быть. За тучами».
Его акцент делал речь еще более нелепой и в то же время проникновенной.
Кто-то фыркнул. Артем смотрел на грузина с изумлением. А потом Мария Семеновна, глядя в усталые глаза мужа, тихо, но внятно поддержала:
«Да… Солнышко. Оно всегда там. Помню, после войны, тоже осенью, дожди… А как выглянет — вся душа поет».
Николай Иванович кивнул: «И глина быстрее сохнет на солнце. Работа спорится».
Лена, качая на руках проснувшуюся и заплакавшую дочь, улыбнулась сквозь слезы усталости: «Ваня, слышишь? Скоро солнышко будет. Мы тогда домой пойдем».
Её сын, с набитым печеньем ртом, уверенно заявил: «Солнце! Я нарисую!»
Это было похоже на тихий бунт. Бунт надежды против отчаяния, человеческого тепла против казенного холода. Люди в зале начали перешептываться, улыбаться. Кто-то у окна сказал: «Действительно, светлее становится». Хотя не становилось.
Когда чиновница вернулась ровно через час, зал уже был другим. Не собранием разрозненных страдальцев, а чем-то вроде импровизированного клуба. Люди делились новостями: кто-то позвонил родным, кто-то узнал, что в соседнем окне очередь движется быстрее. Дато помог Артему разобраться в одной мутной формулировке в его конспекте. Мария Семеновна дала Лене совет, какой пюре лучше брать для начала прикорма.
Подошла, наконец, очередь Марии и Николая. Они собрали свои пакеты, папку.
«Ну, удачи вам, — сказала Лена. — Спасибо за печенье».
«И вам терпения, дочка. Все наладится», — ответила Мария Семеновна.
Дато пожал Николаю Ивановичу руку: «Крепкого здоровья, дедуля. Раствор месите покрепче!»
«И ты держись, земляк. Работай честно», — хрипло ответил тот.
Они ушли в кабинет. Когда вышли через двадцать минут с заветной справкой, в зале уже светились другие номера. Лена с детьми куда-то исчезла — наверное, ее тоже вызвали. Дато, похоже, благополучно продлил патент и ушел. Артем, дождавшись-таки свою бабушку, помогал ей собираться у выхода.
На улице по-прежнему моросил дождь. Но Мария Семеновна, держа мужа под руку, сказала:
«Знаешь, а ведь и правда светлее. Или это мне кажется?»
«Не тебе одной, — хмыкнул Николай Иванович. — Интересный парень, этот Дато. Настоящий мастер, видно».
«А молодая-то как одна тянет… Сердце болит за них».
Они шли к автобусной остановке, и папка со справкой уже не казалась таким уж тяжелым грузом. Они сделали свое дело. Но главное было не в справке. Главное — они час провели не в аду вынужденного ожидания, а в странном, мимолетном, но очень человеческом сообществе. Они были соседями по несчастью, которые ненадолго стали соседями по надежде.
Автобус, набитый такими же уставшими людьми, повез их через мокрый город к своему дому, к своим проблемам. Но теперь эти проблемы казались чуть менее неразрешимыми. Потому что где-то там, за серой пеленой туч, по утверждению грузинского каменщика, обязано было быть солнце. И они, сидя в очереди за своей маленькой, жизненно необходимой частичкой справедливости, неожиданно поймали его отблеск — в чужой улыбке, в стакане воды, в печенье для чужого ребенка. Это и была та самая, неучтенная никакими регламентами, субсидия на человечность. Её хватило ненадолго. Но чтобы добраться до дома — хватило.
|
