тонкая тетрадь в клеточку за 2006 год начинается цитатой от того же Вербера: “Если нужно что-нибудь спрятать, лучше всего положить это на самое видное место, потому что там искать не придёт никому в голову”. Очень нужная, жизненно важная цитата. Между строк – это не самое видное место, ибо читателей слишком мало. Обычно там прячут, чтобы кто-то догадался найти и понять, и неважно, кто. Закладки же кладут, чтобы нашли конкретные люди. Никто не знает, в какой реальности проснёмся завтра. Потому пусть будут в качестве закладок для людей другого времени, как доказательство того, что мы молчали, но голос имели, да и голову на плечах.
Ищем смех хотя бы искусственный. “А Момой, прозванный «монахом», со своим спутником находятся на том самом Кисиляхе. Живут они там, считай, питаясь одним воздухом. Удивительно, но Момой даже не ворчит. Здесь он будто по-настоящему исцелился. Может, поэтому они и не спешат покидать это странное место.
Посреди ночи Момой вдруг вскочил и куда-то побежал. Онищенко не захотел оставаться один и последовал за ним. Тьма была кромешная. Онищенко уже запереживал, что потерял напарника, как вдруг наткнулся на Момоя. Тот стоял неподвижно, не дыша ни носом, ни ртом. В темноте его легко можно было принять за высокий столб.
— Момой, ты чего? — занервничал Онищенко.
То ли застывшее небо собиралось ответить, то ли оцепеневший Момой должен был подать знак — вокруг стояла звенящая, мёртвая тишина. Не сказать, что это был сон — сознание было ясным. С высоты, из самой глубины небес, лучом прямо в его темя вонзилась мысль:
— Ты. Только ты. Ты, ты, ты! — доносилось до него. — Только ты останешься. Ты, только ты.
Он будто оцепенел и не мог сопротивляться — тело не слушалось, застыв на месте. Мысль развернулась перед ним, словно кинолента. Пустынная, голая земля, выжженная дотла. Вокруг — ни души. Будто камера кинооператора сменила ракурс, и в кадр попал одинокий объект, возвышающийся над пустотой. Издалека он напоминал мрачного, ссутулившегося человека, но по мере приближения стало ясно, что это каменное изваяние. «Камера» вплотную приблизилась к объекту. Момой вздрогнул: у камня были очертания лица. Лицо было брезгливо надуто... Точь-в-точь он сам!
— Только ты, ты останешься. Как единственный знак того, что на Земле когда-то жили люди, останешься только ты.
Видение внезапно исчезло. Озарение погасло. Сила, крепко державшая Момоя, наконец, отпустила его. Тем не менее, он долго не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, а сознание его будто отключилось от реальности. С трудом вернувшись к земному бытию, он попытался объяснить спутнику:
— Там, там... Оттуда голос... и каменный человек... — он то и дело указывал в небо, твердя одно и то же.
— Успокойся, друг. Ты что-то видел и слышал. Бывает. И место здесь особенное. Не бери в голову. Лучше, давай, уйдем отсюда, — Онищенко старался как мог успокоить напарника.
— Домой хочу. В Хальджай, — Момой даже всхлипнул от избытка чувств.
Откуда только взялись силы у людей, питавшихся одним воздухом, — среди ночи они двинулись в обратный путь. На этот раз их котомки были пусты, а карманы — плоски. Вдоволь настрадавшись с лозунгами «строго на север», они взяли курс на юг. Шли пешком. Молча. Унылый это был путь. Момой перестал ворчать. Оказалось, что даже по его вечному «чертову свету» и поминанию «дьявольщины» можно тосковать. То ли на Кисиляхе он очеловечился, то ли замолчал из-за своего внутреннего голоса...
Не похоже было, чтобы Онищенко, ввязавшийся в эту авантюру после всяких жизненных передряг, извлёк из похода какую-то пользу. Может, то небесное озарение было предназначено только для саха?
И вот, наконец! Наступило утро. Началась операция «Монах». Снова вертолёт — спасибо, хоть самолёта не потребовали. Такой суеты эти края давно не видели. Море милиции, а зевак — ещё больше. Стали бы они так суетиться из-за исчезновения обычного, рядового человека.
— Кто, говорят, пропал-то? — всё допытывалась одна старушка.
— Э, кто его знает. Говорят, какой-то иностранный монах, — нашёлся тут же знаток с готовым ответом.
— Да нет, милок, говорят, беглого ищут, — последовало иное объяснение.
«Момоист» (Виктор) был доволен. Он здесь главный, всё решает он один. Настанет ли «звёздный час» Виктора, принесёт ли он ему ещё одну звезду с неба на погоны? Чтобы схватить Великого Момоя, говорят, подняли целый вертолёт. На самом деле, по земле-то близко. Да разве эта раздобревшая милиция способна карабкаться по горам? Каждое движение их туш, заплывших жиром, стоит денег. И как бы ни был велик вертолёт, всех в него не втиснешь — рядовым пришлось прочёсывать местность по земле. По этой-то скользкой распутице.
В голове у Виктора сплошной расчёт: личная выгода, пускание пыли в глаза, погоня за показателями. Найдётся ведь кто-то, кто получает звёзды ни за что. Вот и предел мечтаний нашего Виктора.
Предчувствия оправдались: ни от Момоя, ни от монаха и духа не осталось. Может, какие-то следы и были, да разве всё прочешешь, не станешь же просеивать каждую пылинку.
— Да здесь они где-то. Далеко уйти не могли. Нужно хорошенько обшарить окрестности, а если понадобится — прощупать каждый куст, — распоряжался «момоист».
Человек из «органов» помалкивал. Неужто прибыл просто как сторонний наблюдатель? Нет, голова у него тоже работала будь здоров. Зависли два вопроса: кто же этот пропавший? Беглец Момой или невесть откуда взявшийся монах? А что, если этот монах — шпион? Сотрудник органов привык жить своим умом. Он руководствуется только тем, что подсказывает логика. Ради дела он может забыть про указы, пренебречь распоряжениями, отойти от приказа. Если бы он был один... А этот Виктор кажется типом подозрительным. Интересно, куда смотрят их «уши» из собственной безопасности?
Виктор, будто почуяв неладное, продолжал гонять вертолёт туда-сюда. Какое ведомство оплатит этот сумасшедший расход бензина? Ему плевать, им движет лишь азарт небесной прогулки. В конце концов, у него закружилась голова. Пришлось объявить, что первый этап операции «Монах» завершён. Пустая была затея. Глядя на фотографию Момоя, он готов был уже отречься от него, мол, это вообще какой-то другой чёрт.
В самом деле, на кой черт этому бедолаге сдались эти края. Может, это вообще его двойник. Так, так, как бы извернуться, чтобы и показатели не растерять, и выгоду извлечь? Видать, Виктора ждёт бессонная ночь. Думы — это мука. Гложут и гложут.
Разве что водка могла бы его отвлечь. Всю жизнь в милиции — и никогда он так долго не обходился без выпивки. Только на силе воли и держался. Гложет ли его изнутри или же жирок мешает разрушению — кто знает, но в горькие пьяницы он ещё не записан. Другие вон по сто раз кодируются. Только когда «торпеда» в плече да смерть за плечами, тогда и завязывают. А пить надо уметь, со вкусом. Чёрт, все мысли только о выпивке. Сон как рукой сняло. Пытается не вызвать подозрений у «органов», хочет выглядеть молодцом в чужом краю — вот и мучается. Бедолага... Кроме самого себя, Виктору жалеть здесь некого.
А выпьет — становится только хуже. Сидит тогда, ругает работу перед женой, а на работе жалуется на жену. Круговерть мучений. Говорят, страдание тоже лечит. Но настоящая мука — это думы. Приехав сюда, Виктор передумал столько мыслей и повидал столько тягот. В жизни своей он столько не размышлял. Думает он — а работа-то стоит. Эх, горемычный...» («Mayday»).
Между строк – это не самое видное место, ибо читателей слишком мало. Обычно там прячут, чтобы кто-то догадался найти и понять, и неважно, кто. Закладки же кладут, чтобы нашли конкретные люди. Никто не знает, в какой реальности проснёмся завтра. Потому пусть будут в качестве закладок для людей другого времени, как доказательство того, что мы молчали, но голос имели, да и голову на плечах.
