Переключилась на день сегодняшний, да не тут-то было. Нарыла кучу всего. После стольких расхламлений каким чудом уцелели все эти письма, фото, даже какие-то билетики, дубовые листочки, значки, открытки. В своё время они много для меня значили. Потому пусть будут.
Что-то мне подсказывает – рановато ставить точку. Ладно, здесь тему закроем, потом видно будет. Кое-кто засуетится – а вдруг меня она выхватит из многослойного прошлого. Не могу знать, о чём или о ком пойдёт речь даже в следующей главе. Мы все птицы с обрезанными крыльями. Наш удел – плавать в мелководье. Острова разврата не для нас. Слишком высокая планка – три миллиона или больше страниц компромата. Как уже было сказано, мы помним только о нижней планке, чтобы не оказаться ниже плинтуса. Мои чуть более тысячи страниц против 3 миллионов страниц – смешно сравнивать. Пока выхватила два комментария в тему: «Я уже начала волноваться, вдруг и моя фамилия упоминается там, как минимум, несколько раз».
«Буду праздновать три дня,
Надерусь портвейна,
Я узнал, что нет меня
В файлах у Эпштейна!».
Но рано расслабляться, у Эпштейна можешь и не быть, у Венеры вполне возможно… Может сложиться мнение, что я любитель компромата, генератор чёрного юмора, имею дело только с чернухой. Так я до неприличия хорошая, когда делаю свой фирменный изящный прогиб в пользу того или иного заказчика. Умею подстраиваться под любого, писать за кого угодно. Будучи журналистом, писала много от лица мужчин. Есть мастера подделки, что любую подпись могут срисовать или банкноты скопировать. Я же больше по текстам мастер перевоплощения. Могу всё, но есть нюансы. Прогиб до определённого уровня, до нижней планки. Откровенную ложь, лесть мой внутренний принтер отказывается тиражировать. Потому в своих собственных текстах могу быть нестандартной, неправильной. Но пока гналась за злом, оно успело нормализоваться, рассеяться по свету. В этом калейдоскопе абсурда, абсолютной чернухи в реальном времени не успеваешь удивляться. Вернее, удивляться перестали, ибо одно сменится другим. Потому в каком бы дерьме вдруг ты ни оказался, даже если засветился в тех самых файлах ненароком, не стоит отчаиваться, прыгать солдатиком в прорубь или с небоскрёба вниз головой. Не завтра, так послезавтра все забудут.
Нарыла много чего, только не связанного с 2006-м годом. Нашла первую тетрадь стихов – синюю. У неё участь пресловутой синей папки, хотя там нет никакой запрещёнки. «Стихи 1988-1992 гг. Алексеевой В.Н.». Хоть они сырые, но в них осел ветер перемен. Потому могут быть и не ко двору.
«В поте пишущий, в поте пашущий!
Нам знакомо иное рвение:
Лёгкий огнь, над кудрями пляшущий, -
Дуновение – вдохновение!
И что-то цветаевское. Это она меня вдохновила – вдруг начать писать стихи. Что бы там ни говорили, они вдруг не стучатся в мозг. Надо перед настоящими стихами стелить дорожку сырыми, нестройными рядами… В поэзии мало нижней планки. Там планка ставится всё выше и выше, иначе никак. «В поэзии, как и в любви, остаться на одном месте – значит отступать?».
Не уверена, что это моё первое стихотворение, датированное 6 декабря 1989 года. Ах, да, целая папка ещё есть. Ещё более нестройных и сырых. В этой тетради первый стих с посмертным посвящением. До него Римма Казакова:
«Умер тот, кто обидел однажды –
Мимоходом, легко, на бегу,
И возникло подобие жажды:
Отметить, не остаться в долгу.
Только смерть все акценты сместила.
Не могу о нём не грустить.
Я жалею его, я простила!
… Надо было при жизни простить».
Чего только там нет: стихи на злобу дня (даже о СПИД, о мавзолее Ленина), сонеты. Главное, много посвящено мужу – тому же Треугольнику. Он же не заставлял меня посвящать или это был вынужденный прогиб? Не факт, что только ему они были посвящены. Может, для отвода глаз.
Нашла стих от 15 января 1991 года. Да в этот день я дочь рожала! Получается, рожая, параллельно стихи рожала? Потом 20 января про Ирак есть стих. Очень много депрессивных нот, будто человек в тюрьме сидит или что задумал. С таким эпиграфом позитива ждать не стоит: «Через новое чужое лицо выхожу в мир новых чужих людей!» (Кобо Абэ). Жила тогда на чужбине, скучала по берёзкам возле отчего дома. Не голодала, что важно.
Да никакая эта не синяя тетрадь. Многое было напечатано в районных, затем в республиканских газетах. Я же измором стала известной. Одно стихотворение подчёркнуто поэтом Николаем Харитоновым – Чуор: «Прекрасно! 2 июля 1991 года». Этот стих был посвящён другому поэту, более молодому и одиозному. Он всю ночь приставал в районной гостинице, где мы были только вдвоём. Я приехала из другого района, где жила, чтоб принять участие на совещании молодых писателей. Под конец призналась, что беременна, только тогда он отстал. По яйцам дать не судьба было? Точно – стих написан 28 сентября 1990 года, а в январе 1991-го я родила. У каждого стиха своя история. Но их слишком много, чтобы всё помнить. Если бы этот поэт напел бы мне, как один вертолётчик в 1994 году, я бы, может, оттаяла. Поэт отстал, сказав напоследок: «У тебя на лице написано, что не прочь». Про вертолётчика: ««Моя первая и последняя, единственная на свете женщина! Я буду тебя на руках носить, девочка моя! Я люблю, люблю тебя навеки. Прекрасная, милая, нежная моя. Я всегда буду с тобой, я тебя никому не отдам. Я так долго искал тебя, повсюду, всю жизнь». Как сладко, как сон. Не повторится эта ночь никогда. Хоть я знаю, что это всё обман, но так сладко, так сладко мне сейчас. Обними, возьми меня всю до дна. 26 июля 1994 года». 27-го пишу: «И взволнованною сказкой Мне звучат твои слова».
Ночь помню, лицо того пилота – нет. Эта была сказка на одну ночь.
Не могу знать, о чём или о ком пойдёт речь даже в следующей главе. Мы все птицы с обрезанными крыльями. Наш удел – плавать в мелководье. Острова разврата не для нас. Слишком высокая планка – три миллиона или больше страниц компромата. Как уже было сказано, мы помним только о нижней планке, чтобы не оказаться ниже плинтуса. Мои чуть более тысячи страниц против 3 миллионов страниц – смешно сравнивать.
