Я смотрю в окно и вижу бак с дождевой водой, оцинкованную трубу и куст белой сирени. Он, как загнанная лошадь, весь в пене. То есть, в цветах. И мир кажется надежным и незыблемым, он не меняется из года в год, из месяца в месяц. Даже если облетит сирень, пожелтеют листья, этот бак и эта труба будут все так же маячить перед моими глазами. Все проходит, говорю я себе, и это когда-нибудь пройдет. Я и сам не замечу – как. И медленно моргаю. Бак для воды... труба... куст... Я могу спуститься в сад и пощупать их, почувствовать ладонями прохладу металла, теплую гладкость пластмассы, свежесть листьев... вдохнуть сладкий цветочный аромат. Я могу уйти – и не увидеть их больше никогда.
Давно, когда Лара была еще маленькой, мы с ней играли в одну игру, которая называлась... Да собственно, никак она не называлась. Мы просто гуляли в лесу или вдоль озера и примечали всякие чудеса. Например, яркую птицу или скачущую по дереву белку, жука рогача, муравейник, выползшего на тропинку ужа, цаплю в тростниках или утку с пушистыми смешными утятами, верткую ящерку во мху, крупную рыбу, идущую в зарослях рогоза, или разморенную солнцем черепаху на плоской коряге. А то и какой-нибудь причудливый корень, тень от ветки в форме зайца или кошки («Смотри, папа, она шевелится! Как живая! Смотри, смотри, зайчик двигает ушами!») или первый весенний цветок, тонкий и хрупкий, как льдинка. Кажется, возьмешь его в руки – растает.
В общем, кто больше необыкновенного увидит, тот и выиграл. На самом деле никаких чудес во всем этом не было. Обычная жизнь леса. Но мы с Ларой постигали ее вместе. Глядя на мир детскими глазами, я как будто и сам возвращался в то далекое время, когда волшебство таилось за каждым кустом. Когда оно, как солнце, освещало каждую поляну, плескалось в каждом ручье, цвело и зеленело, ползало и копошилось под ногами.
Я и сейчас порой играю в эту игру с самим собой. Брожу по лесным тропинкам, примечая то или это... а потом думаю, не рассказать ли Ларе? Что она ответит? Порадуется вместе со мной? Или скажет: «Не валяй дурака, папа. Я взрослая. Я забыла, как выглядит наш лес»? Что ж. Когда-нибудь, вероятно, она забудет, как выгляжу я. И, усмехнувшись про себя, прячу телефон в карман. Так и не позвонив дочери.
Но в тот день ей только-только исполнилось шесть лет, и мы стояли у самой воды, глядя на озеро. За нашими спинами вилась тропинка, и полыхали на солнце кусты желтой акации. Если смотреть на них долго, от их жаркого цвета становилось горячо глазам. А на водной глади, в переливах серо-голубого – взгляд отдыхал. Майский день, еще не знойный, разгорался в небе огромным белым шаром.
- Папа! – вскрикнула вдруг Лара, и в ее голосе звенели изумление и восторг. – Острова плывут!
- Что? – удивился я. – Где?
Но уже и сам увидел, как два небольших, поросших сухим тростником островка, плыли нам навстречу, гонимые ветром. Зацепившись за ствол упавшего в воду дерева, они на несколько минут стали оседлыми. Потом ветер подул в другую сторону, и два крошечных кусочка суши – или то, что ей казалось, а на самом деле два золотых от яркого света травяных плота снова тронулись в путь, направляясь к середине озера. Мы с дочкой молча наблюдали за ними. Я – с любопытством. Лара – взволнованно.
- А что если, - поделилась она со мной своей тревогой, - какой-нибудь муравей или жук уснет на травинке... А в это время островок уплывет?
- И что? – не понял я.
- Ну... как они потом доберутся до дома?
Действительно, как, задумался я.
- У жуков обычно есть крылья. Так что он перелетит через озеро... Если поймет, куда ему нужно. Может, жуку все равно, где быть. Весь лес ему дом. А муравей...
Я пожал плечами. Муравей не выживет без своего муравейника. Жук – другое дело. Возможно, и ему будет на первых порах непривычно и трудно. Но он приспособится. Много ли ему нужно? Трава, сухая древесина, земля, в которой копошатся какие-нибудь личинки. Или что там едят жуки? Прошлогодние листья, мох... А как быть муравью? Ползти вдоль берега? Или сидеть и ждать, пока гонимый ветром островок вернется туда, откуда приплыл? Всю жизнь можно так прождать... Не помню, что я сказал в тот раз дочери, но как-то выкрутился, сочинив для Лары очередную сказку. А на обратном пути размышлял. Ведь это и в самом деле чудо. Или очень близко к нему. Злое или доброе... но всегда нежданное. То, что казалось нам твердью, вдруг отделяется от берега и плывет. И вся наша жизнь – дом, работа, близкие люди, наши планы и мечты – плывут вместе с этим крохотным островком. Все привычное, любимое теряет опору, становится ненадежным и зыбким. А в какой стороне, к чьим берегам оно пристанет – не известно. И тогда ищи или не ищи свой муравейник, все равно не найдешь. Слишком далеко он, в другом времени или месте, на краю земли или в иной вселенной.
Это жутко, если вдуматься. И очень похоже на страшный сон, на многолетний кошмар, мучивший меня из ночи в ночь, с самого детства. Он всегда начинался одинаково. Я прихожу домой – и сперва это, конечно, был родительский дом, а позже тот, в котором живу сейчас – поднимаюсь на крыльцо и, распахнув дверь, вижу маму и папу, сидящих за столом. Они поворачиваются ко мне, как по команде, на их лицах – притворная сладость, в глазах – странный блеск. И, вроде бы, они такие, как всегда. Но у мамы волосы не золотистые, рассыпанные по плечам, а короткие и черные. А на папе – незнакомая рубашка. Казалось бы, ну и что такого? Трудно ли мужчине купить новую одежду, а женщине сделать другую прическу? Но в моих сновидениях это почему-то воспринималось признаком подмены. Я понимал, что мои родители – не настоящие, а только притворяются таковыми. На самом деле они злые и опасные пришельцы и только ждут момента, чтобы наброситься на меня и убить. Я просыпался с криком, весь в холодном поту, и до утра не мог уснуть, глядя в темноту широко открытыми глазами. Лет с шестнадцати сюжет изменился. Я все чаще стал видеть во сне не родителей, а незнакомую полуодетую женщину в объятиях незнакомого мужчины. Как только я переступал порог собственного дома, этот чужак выпрыгивал в окно, а его подруга бросалась передо мной на колени, плача и умоляя ее простить.
- Это не то что ты подумал, Алекс! – рыдала она, хватая меня за руки и стискивая их с такой силой, словно хотела переломать мне все пальцы. – Я люблю только тебя! А это – просто друг. Мы не сделали ничего плохого!
Я в испуге отшатывался, думая, ладно, этот кент, но ты кто такая?
Смешно, но женщина из моих кошмаров до странности походила на мою будущую первую жену Анну, с которой я тогда еще не был знаком. Правда, сон оказался не в руку. Анна мне никогда не изменяла. Или делала это настолько искусно, что я ни о чем не догадывался. Но я так не считаю, и вовсе не потому, что верю в ее былую любовь ко мне. Скорее наоборот. Но она была слишком честной, чтобы проделывать такое за моей спиной.
Вы, наверное, скажете, зачем он рассказывает нам эти глупости? Мало ли какие кому снятся сны? Они – всего лишь порождения спящего мозга. Танец химер. Иллюзии... Что-то нелепое, а порой и стыдное, всплывшее из подсознания, над которым разум, как известно, не властен. И вы будете, конечно, правы. А рассказал я все это потому, что такая же – или почти такая же история произошла со мной недавно на самом деле. Не во сне, а наяву. Хотя где сон, а где явь – кто их знает. Память сгладит все, любые события превратит в их собственные тени, в отблески реальности, в условность. Лет через пятьдесят, читая мои записки, никто уже не разберет, жил я или спал и видел сны, или жил во сне.
Последнее время я сильно уставал. У нашего с Лизой первенца, от рождения крикливого, резались зубки, и он плакал ночами напролет. Причем так громко, что я не мог спать, даже сунув голову под подушку. У жены под глазами залегли темные круги. А я клевал носом на работе и, приходя домой, буквально валился с ног. Но и тогда мне не удавалось как следует выспаться. Я с тоской вспоминал, какой спокойной девочкой была в младенчестве Лара. Но дети не похожи друг на друга, это естественно и вовсе не означает, что кто-то из них хороший, а кто-то плохой. Я любил нашего малыша. Это такое восхитительное и новое чувство – иметь сына. Но усталость уже грозила перейти в депрессию, я стал раздражительным и задерганным, огрызался на жену или вместо того, чтобы помочь, апатично лежал на диване. Лиза сносила мое безобразное поведение с кротостью ангела. А в выходные настойчиво гнала из дома:
- Алекс, ты уже сам на себя не похож. Сходи, поброди по лесу, развейся, тебе это нужно.
- Может, я лучше погуляю с ребенком? – возражал я. – А ты пока отдохнешь?
Лиза ласково улыбалась.
- Я не устала. Мне все это в радость. Семья, малыш... Я так долго об этом мечтала. Янек прекрасно поспит в саду. А ты иди, туда, где мы с тобой вместе ходили... В твое место силы.
Я неуверенно пожимал плечами.
- Ну, ладно. Я ненадолго. Только дойду до озера – и назад.
Так я говорил – и уходил на целый день. Блуждал до темноты по лесным тропинкам, шел наугад, не заботясь о том, как буду возвращаться домой. Я знал, что мой внутренний компас или, как я его называл, «чувство гнезда» обязательно выведет меня обратно. Иногда я отдыхал где-нибудь под деревом или на полянке, среди высокой травы, растворяясь в летней жаре, в солнечном свете, зеленоватом, просеянном сквозь листву, в птичьем пересвисте, в запахе цветов и земли. И сам не замечал, как проваливался в сон. Так крепко и безмятежно я не спал больше нигде, и демоны прошлого не терзали меня.
Однажды я задремал на лужайке изумрудного мха, мягкого, как пуховая перина. Пробудился от резкого холода и увидел тяжелое, черное небо, нависшее, казалось, прямо над моим лицом. День угас, съежился и потускнел, утратив живые краски. Стало душно и темно, как в сумерки, так плотно сошлись тучи. Над моей головой верхушки деревьев метались на ветру и шумели, будто грозовой океан. А еще там что-то выло и гудело целой стаей чудовищ, и закручивались поверх облачной черноты тугие вихри.
Встревоженный, я быстро поднялся на ноги и направился к тропе, на ходу выхватывая из кармана телефон. То, что бушевало в вышине, с минуты на минуту грозило обрушиться на землю, и надо было поскорее
