Черный экран ноутбука упрямо отражал его собственное, искаженное усталостью лицо. Курсор мигал на последней строчке введения к дипломной работе: «…что и предстоит исследовать в данной работе». Кирилл знал, что предстоит. Предстояло написать еще страниц шестьдесят. А до сдачи оставалось девять часов.
Мысль была тяжелой и вязкой, как мазут. Он встал из-за стола, заложившегося книгами и распечатками, и прошелся по своей «каморке» — комнате в блочном общежитии, которую он делил с соседом-технарем, сейчас благополучно спящим за занавеской. Воздух был сперт и насыщен пылью старых переплетов, запахом холодной пиццы и немытой кружки. Он потянул руку к сигаретам, потом вспомнил, что бросил месяц назад. Вместо этого он натянул на себя толстовку и вышел в коридор.
Коридор в ночном общежитии — это отдельная вселенная. Длинная, слабо освещенная линия уходящих в темноту плитняковых стен, уставленных тумбочками, коробками и парой убитых велосипедов. Пол когда-то линолеумный, а ныне непонятного цвета, скрипел под ногами. В три часа ночи здесь царила не тишина, а плотный, многослойный гул: храп за тонкими дверьми, шипение воды в трубах, отдаленная музыка из наушников, скрип кровати. И тишина между этими звуками — живая, настороженная.
Кирилл пришел к месту силы — к оконцу на лестничной клетке. Здесь было принято курить, философствовать и молчать. Сейчас здесь никого не было. Он прислонился к холодному стеклу и смотрел на спящий двор, на одинокий фонарь, вокруг которого металась мошкара. Он чувствовал себя капитаном застывшего корабля, обреченного кружить в безвоздушном пространстве собственного бессилия. «Предстоит исследовать…» Чёрта с два. Ему предстояло провалиться. Стать тем самым вечным студентом, который не смог дописать последние страницы.
Из-за двери напротив лестницы донесся приглушенный звук. Не плач, а скорее, сдавленное всхлипывание, которое кто-то отчаянно пытается в себя загнать. Кирилл нахмурился. Комнатка № 314. Там жила пара первокурсниц-филологов. Одна, рыжая и громкая, уже уехала на выходные. Значит, это вторая. Тихая, в больших очках, которая всегда шла, уткнувшись в книгу.
Он стоял и слушал. Звук не прекращался. Это было похоже на ту самую мысль, которая не давала ему сесть за работу — тихую, навязчивую, полную беспомощности. Он не был героем. Он был на грани срыва сам. Но стоять и слушать, как за стенкой мучается живое существо, стало невыносимо. Он вспомнил, как в прошлом семестре у него был приступ паники перед экзаменом по философии, и его сосед, футболист Стас, не лез с расспросами, а просто молча поставил перед ним банку энергетика и кивнул: «Выдыхай, братан. Всех нас трясет».
Кирилл вернулся в свою комнату. На полке, заваленной конспектами, лежала плитка шоколада «Алёнка», которую ему положила мать в прошлую посылку «для мозгов». Он взял её, вышел и постоял у двери №314. Потом быстро, пока не передумал, поставил шоколад на тумбочку у двери и трижды, отрывисто постучал. И тут же метнулся обратно к лестничной клетке, делая вид, что только что вышел покурить.
Дверь через секунду приоткрылась. Девушка в растянутой футболке и со следами на щеках выглянула. Увидела пустой коридор. Потом взгляд её упал на плитку. Она взяла её, огляделась. Кирилл, отвернувшись к окну, чувствовал её взгляд у себя на спине. Дверь тихо закрылась. Он выдохнул. Глупо. Подарок анонимного благодетеля. Но всхлипывания за стеной прекратились.
Он уже хотел вернуться к своему аду, как из дальнего конца коридора, из комнаты, где жили парни с физфака, донесся сдавленный крик. Женский.
— Я так больше не могу! Ты меня не слышишь вообще!
— Я устал, Оксана! У меня завтра лабы! У тебя вечные истерики!
Ссора. Обычное дело. Кирилл уже сделал шаг к своей двери, когда услышал глухой удар — о стену или о дверь — и рыдания, теперь уже громкие, безудержные. Мужской голос что-то пробормотал сквозь зубы, и дверь распахнулась. На пороге стоял знакомый физфак — высокий, плечистый, с перекошенным от злости лицом. Он что-то крикнул вглубь комнаты, хлопнул дверью и бодро зашагал по коридору в сторону выхода, на ходу натягивая куртку. Его шаги заглушил хлопок входной двери подъезда.
Из комнаты все еще доносились рыдания. Кирилл замер. Вмешиваться в чужие отношения — верх идиотизма. Но оставлять плачущего человека в ловушке пустой комнаты посреди ночи… Он вспомнил лицо первокурсницы. Вспомнил свой собственный страх.
Он подошел к двери и негромко постучал.
— Уходи, Макс! Я тебя ненавижу!
— Я не Макс, — пробормотал Кирилл в щель. — Сосед. Слушай… всё норм?
Рыдания на секунду прервались.
— Какого хрена тебе? Уходи!
— Уйду, — сказал Кирилл. — Но… если хочешь, у меня есть чай. Чайник. И тишина. Там, в кухне на этаже. Просто, если что.
Он не стал ждать ответа, развернулся и пошел на кухню — длинную, грязную комнату с двумя плитами и столом, заваленным немытой посудой. Он включил свет, начал суетиться: вымыл две кружки, нашел в шкафчике завалявшийся пакетик ромашки, включил электрический чайник. Он делал это на автомате, как ритуал, чтобы не думать о своем дипломе.
Через пять минут в дверь кухни осторожно заглянула она. Оксана. С исторического. Высокая, худая, с размазанной тушью и взглядом затравленного зверя.
— Я… я чайку, правда, хочу, — хрипло сказала она.
— Садись, — кивнул Кирилл. — Сейчас закипит.
Они сидели за столом, отгороженные горой грязной посуды, и пили ромашку. Она не рассказывала подробностей, и он не спрашивал. Говорила о другом. О том, как тяжело совмещать учебу и отношения, когда все время кажется, что ты не успеваешь, не додаешь, не соответствуешь. О страхе, что из-за этой вечной гонки ты теряешь себя.
— Он говорит, я истеричка, — сказала она, сжимая теплую кружку. — А я просто не сплю третью ночь из-за курсовой по палеографии. И мне нужно, чтобы он просто обнял и сказал: «Всё будет хорошо». А он злится, что я плачу. Как будто слезы — это атака на него.
«Я просто не сплю третью ночь из-за диплома», — мысленно повторил Кирилл. Он смотрел на нее и видел свое отражение — измотанное, на пределе.
— Может, он и сам боится? — неожиданно для себя сказал Кирилл. — Не справляется. И злится не на тебя, а на свою беспомощность. Как мой сосед по комнате, когда у него лабы горят — он на всех рычит.
Оксана задумалась.
— Не знаю… А ты чего не спишь?
— Диплом. Тупик. Стою как баран перед новыми воротами и не могу написать ни строчки.
— О, welcome to the club, — она слабо улыбнулась. — А о чем он?
— Архитектура позднего модерна в провинции. Скучно.
— Да нет, звучит круто. Это ж про то, как в глубинке пытались строить будущее, а получились дворцы культуры с текущей крышей. Про надежду, которая немного облезла.
Кирилл смотрел на нее с удивлением. Он сам так никогда не формулировал.
— Да, пожалуй, так.
— Вот и пиши про это. Про облезлую надежду. Это честно.
Чайник снова запищал. Они допили свой чай. Шум из коридора привлек их внимание — кто-то пытался тихо, но безрезультатно играть на гитаре. Два аккорда, сбой, тихое ругательство, снова два аккорда.
— Это Лёха из 322, — сказала Оксана. — Он полгода учится. Все еще на двух аккордах.
— Надо выпить с ним чаю, — хмыкнул Кирилл. — Или помочь повеситься.
Но Оксана уже вставала.
— Знаешь, а я, кажется, пошла. Спасибо. За… за всё.
— Удачи с палеографией.
— И тебе — с облезлой надеждой.
Она ушла. Кирилл остался один на кухне. Он помыл кружки, выключил свет. Проходя мимо комнаты №322, он услышал все те же два аккорда. Без ругательств. Просто повторяющиеся, настойчивые. Он остановился. Потом постучал.
— Входи! — раздался усталый голос.
Лёха, долговязый парень с битловской стрижкой, сидел на кровати с дешевой гитарой в руках. В комнате пахло печеньем и отчаянием.
— Сосед, — сказал Кирилл. — Играешь не выключая. Мешает спать.
Лёха смущенно покраснел.
— Извини, я…
— Шучу, — перебил его Кирилл. — Я сам не сплю. Слушай, а давай чаю? И сыграй мне, что у тебя получается. А я, может, подскажу. У меня брат музыкант, я что-то в курсе.
Они провели за гитарой и чаем сорок минут. Кирилл показал ему простой перебор, как соединить эти два злосчастных аккорда в нечто похожее на мелодию. Лёха схватывал на лету, глаза его горели. Оказалось, он учит песню для девушки с биофака, с которой даже не разговаривал. «Просто хочу подойти и сказать: вот, я выучил. Для тебя».
Когда Кирилл вернулся в свою комнату, было уже половина пятого утра. Сосед за занавеской похрапывал. На столе по-прежнему мигал курсор. Но тяжесть исчезла. Он сел и потянул к себе блокнот с черновиками. Не к официальному введению, а к черновикам. К тем самым обрывочным мыслям, которые он считал ненужными: «фасад дома культуры в Вышнем Волочке напоминает усталое лицо», «шпиль, который должен был указывать в светлое будущее, теперь просто цепляется за низкие облака».
Он начал писать. Не о конструктивных особенностях и не о влиянии западных течений. Он начал писать о надежде. О той гигантской, всесоюзной надежде, которую вкладывали в бетон и стекло, и о том, как эта надежда живет теперь — облезлая, протекающая, но все еще удивительно живучая. Как эти здания стали домом для кружков кройки и шитья, для библиотек, для одиноких стариков. Как их уродливый, наивный модернизм стал частью пейзажа души.
Он писал, и слова лились сами. Он писал для Оксаны, которая увидела суть. Для Лёхи, который учил песню для незнакомки. Для рыжей первокурсницы, которая, может, сейчас ела его шоколад и читала стихи. Для физфака Макса, который, наверное, уже спал на лавочке у входа, боясь вернуться. Он писал для всех обитателей этого бесконечного коридора, где каждый в своей камере бился со своими демонами, но где в три часа ночи можно было услышать чужой срыв, поставить шоколад у двери и снова, скрипя пером, пытаться поймать убегающую мысль.
К семи утра, когда в окна стал пробиваться тусклый осенний свет, он дописал последнюю страницу. Это не была гениальная работа. Но это была честная работа. Он встал, потянулся, вышел в коридор. Из комнаты №314 доносился ровный, спокойный звук дыхания. Дверь в комнату физфаков была закрыта. У тумбочки у двери №322 стояла пустая кружка. На кухне кто-то уже гремит чайником.
Кирилл вернулся, распечатал текст, положил в синюю папку. Завтра, вернее, уже сегодня, он отнесет ее научруку. А потом ляжет спать. Но сейчас он стоял у своего окна, смотрел на двор и думал, что самый важный проект — это не диплом по архитектуре. Самый важный проект — это умение в длинном, темном коридоре чужой жизни разглядеть огонек под своей дверью. И, если хватит смелости, постучаться.
Он заснул, не раздеваясь, под утро, и снились ему не чертежи, а бесконечные теплые коридоры, где за каждой дверью пили чай, тихо музицировали и плакали, не стыдясь своих слез. И это было самое правильное введение к взрослой жизни, какое только можно было придумать.
