Когда я была маленькой, всяким премудростям жизни родители учили меня весьма своеобразно: мать – в основном, трёпкой, тряпкой и подзатыльниками, а отец – углом и упреками.
Настоящими наставниками были мои дедушка с бабушкой по материнской линии. Деда и бабушку по отцовской линии я никогда не видела: они умерли задолго до моего рождения.
Дедушка и бабушка мои, Скороход Петро Алексеевич и Скороход Ганна Мироновна, родились и большую часть своей жизни прожили на Луганщине, в Сватовском районе. Родители их были очень уважаемыми людьми в селе, так как отец бабушки был местным лекарем, а отчим деда – учителем местной церковно-приходской школы. Дед мой был весьма грамотным человеком: окончил 4 класса школы, знал и говорил хорошо по-русски и по-немецки. Немецкий он выучил в годы Первой мировой, когда был у немцев в плену. А бабушка грамоте не разумела, поскольку в те времена обучать в школе девочек было не принято. Они обучались, в основном, искусству ведения домашнего хозяйства. В разговоре бабушка общалась только на малороссийском суржике (смесь украинского с русским).
Дед был мастером на все руки и умел смастерить всякую вещь. В колхозе, а потом в совхозе он занимал всегда важные должности: кладовщика, бухгалтера, бригадира, завхоза. Во время Отечественной в оккупацию был переводчиком и много способствовал облегчению жизни односельчан при немцах. Бабушка занималась врачеванием народными средствами. Со всякими большими и маленькими болячками сельчане обращались к бабушке, а уж потом, если в этом была необходимость, по совету бабушки ехали к районным лекарям.
Из 11 душ детей у них в живых ко времени взрослой жизни осталось только трое: моя мать и мои дядья: старший дядя Володя и младший – дядя Федор.
К дедушке с бабушкой мать отправляла меня частенько, в основном тогда, когда отчаивалась сделать из меня человека. Её усилия на этом поприще обычно натыкались на мое безрассудное упрямство.
Бабушкино-дедушкино воспитание начиналось прямо с утра. Ровно в 7-00 бабушка включала на полную мощность старенький довоенный репродуктор-тарелку и сбрасывала с меня одеяло:
-Здимайся (вставай) скорийше, бо вже пивень (петух) заморывся спиваты! Зараз будем снидать (завтракать).
Я поднималась и сразу же подгребала на кухне к столу, который уже был накрыт к завтраку.
-Геть видсиля! - гнала меня бабушка. – Кожна жинка доперечь повинна нагудуваты (накормить) всяку худобу (животное) та чоловика (мужа), та всяку людыну, та помолитыся перед образами, а потим сама сидаты снидать. А ты ще и до рукомойника не дойшла, та лежанку не прибрала.
-Не слухай её, внука, вона баба! – говорит дед (о том, что я тоже в некотором роде совсем не парень, дед в расчет не принимает) – Як прокинулась (проснулась), так швыдче стримай на вулыцю, та гарцуй вокруг хаты разов десять, та потим гони на ставок (пруд), шоб охолонуться. Потим утрись рушником, а тоди ходы до стола. А лежанка хай до вечера стоит расхристанная, шоб не пришлось её опять разбирать.
Непонятно: то ли дед шутит, то ли серьезно говорит. На всякий случай я все-таки застилаю постель и умываюсь.
После завтрака бабушка обыкновенно спрашивает, чем я собираюсь заниматься в ближайшие часы?
-Не знаю… - я нерешительно ковыряю носком пол, поскольку все мои мысли и желания вертятся вокруг улицы, где меня ждут мои подружки.
-Ну тоди ось тоби килым та кошик, ходы в садочок та натруси мэни вишень, бо я повинна робыть варення.
Я неохотно беру коврик и корзинку и иду в сад. Ослушаться бабушку боязно. Бабушка уже не раз предупреждала, что если я не буду слушаться, то наладит деда отправить меня «до батькив». А ехать домой мне не хотелось: там со мной долго не церемонились, чуть что – сразу оскорбление или затрещина. Дедушка с бабушкой меня никогда не ругали, тем более не расправлялись физически, а только объясняли, как следует поступать в том или ином случае. Частенько журили, а бабушка еще обещала отправить домой, поскольку ледащих (ленивых) она на дух не переносила.
-Всяка людына повинна робыты, щоб зробыться людыной, - говаривала бабушка.
-Как это: зробыться людыной?
-А так, - объяснял дед. – Только в процессе работы человек становится человеком. Об этом еще Энгельс писал, что «труд сделал человека человеком».
-Так это он про обезьян писал, ну, или про первобытных людей.
-Которые и нынче не хотят трудиться, подобны первобытным людям, или даже еще хуже. Они паразиты, живущие трудами других людей.
Становиться паразитом в мои жизненные планы не входило, поэтому я старалась не перечить старикам в вопросах труда. В конце концов, я считала, что обязана помогать дедушке с бабушкой, поскольку они уже старенькие.
После сада я ожидаю, что теперь бабушка позволит мне пойти погулять. Но бабушка отправляет меня к дедушке. Обычно он возится в сарае, который у него оборудован под столярно-плотницкую мастерскую.
У дедушки в мастерской интересно: много всяких нужных изделий, инструментов. Пахнет деревом, смолой, клеем. Дед сидит на стульчике и мастерит новую корзинку из ивовых прутьев.
-Лозину трэба хорошенько вымочить и пропарить, чтоб она была гибкой, мягкой и не ломалась, а потом делай из нее, что хочешь, - объясняет дед.
-Здорово у тебя получается! Дай мне попробовать!
Дед охотно отдает мне свою полукорзину, и я принимаюсь с удовольствием над нею пыхтеть. Дед терпеливо показывает, подсказывает, поправляет. Наконец, вместе с дедом мы доплетаем корзину. Осталось только вплести ручки.
-От молодец, внука! – хвалит дедушка. – Дуже гарно получилось! Спасибо! – И позволяет мне «трошки побегать» с подружками. – Тильки не забувай про обид, або баба впьеть на тэбе лаяться будет!
Часам к трем-четырем мой живот заставляет меня вспомнить об обеде. Бабуня встречает меня как-то подозрительно сочувственно:
-Хиба исты тоби жадаты? А мы с дидом усе пойилы. Ты ж не прийшла, так мы с дидом помиркувалы (подумали), шо ты и без обида обийдешься. А якшо йисты надо, так ось тоби миска, из чавунка налий борща, та снеси на печку. А с погриба принеси молоко в глечике, або узвар. А хлиб доси ще на столи.
Я беру миску и набираю из чугунка еще не остывший борщ и иду с миской во двор, где на летней печке варится бабушкино варенье. Притуляю рядом с тазом свою миску и отправляюсь в погреб за кувшином с компотом из сухофруктов.
После моего обеда бабушка отправляет меня на чердак разгребать вишню, которая там сушится.
-Визьмы, доню (детка), дробыну, та ходы на горище и перегорни кильки раз вишни.
Я тупо смотрю на бабушку, так как не знаю, что такое «дробына» и «горища».
Дед со смехом поясняет:
-Дробына, внука, это лестница, а горище – чердак. Там вишню следует хорошенько переворошить.
Хорошо, когда дед вовремя приходит на помощь.
Жили дедушка с бабушкой дружно, без каких-либо споров и раздоров. Если у них и были какие-нибудь разногласия, то они никогда не выясняли между собой отношения, хотя были сами по себе очень разными.
Дед был очень спокойным, уравновешенным и невозмутимым по натуре. Чтобы вывести его из равновесия, надо было очень хорошо постараться. Да и то своего гнева или недовольства он не проявлял бурно. Если на кого-то был зол или сердит, то молча уходил прочь, отстранялся от всех на какое-то время и замыкался в себе. Свои эмоции и желания он не демонстрировал. Только однажды я была свидетельницей того, как дед серьезно рассердился и проявил вслух свое отношение к человеку.
-Вот курва! Тьфу! Прости, Господи! – сказал он вслух, прочтя письмо от своего младшего сына, который жил со своей семьей в Черкасской области.
-Чого ты, батько? – встревожилась бабуня. – Хиба шо погано там у них?
-Не приедет он до нас с внуками погостить, - ответил дед. – Жинка до нас не пущаеть. Кажет, шо дуже больна.
Жена дяди Федора с самого начала не желала признавать родителей мужа. Да и всех мужевых родственников тоже. Она презрительно обзывала всех нас «кацапами» и «москалями», которые, по её мнению были людьми второго сорта. Свое презрительное отношение она всячески внушала и мужу, и своим детям. Когда же дядя Федор пытался как-то общаться с родителями, она искала разные уловки, пресекая все его попытки.
Деда с бабушкой это очень расстраивало. И на этот раз дед хлопнул дверью и ушел к себе в мастерскую. Бранных слов ни дед, ни бабушка никогда не употребляли в своей речи. Самое страшное ругательство у них было: «курва» и «бисова душа».
Бабушка была бойкая, хлопотливая и прыткая. Сидеть без дела на месте было не в её натуре. По соседкам сплетничать она не шлялась и у себя особо не принимала. Разве что по делу какому ходила к родычам или еще к кому-либо. Как-то, я видела, пришла к бабушке соседка (не знаю, по какому делу) и давай бабушке выкладывать всякие сельские новости. Бабушка в это время спокойно занималась своими делами: помыла посуду, покормила курочек, сходила на баз за кизяками для печки, нарвала на грядке укропа и зеленого лука. Потом соседка сама потихоньку удалилась.
По воскресеньям дедушка с бабушкой отдыхали. После похода в «церкву» бабушка накрывала в большой комнате стол белой скатертью и выставляла всякие «выходные» кушания, которые приготовляла накануне: пирожки или пирог, неизменный борщ, «картоплю» с курочкой, квашеную капусту и соленые огурчики. А еще ставила графин с красным домашним вином. Дед обычно садился «посередь» стола лицом к двери на свое место и разворачивал газету (неважно, какой давности), а бабушка пристраивалась рядышком по правую руку деда. Мое место было сбоку.
-И шо там пишуть? – спрашивала бабушка.
-Всяко-разно, - важно ответствовал дед. – Проклятые капиталисты впьеть разогнали демонстрантов в Ольстере. Стреляли в людей басурманы.
-И шо, мабудь, впьеть война? – испуганно спрашивала бабушка.
-Ни-и, - успокаивал дед. – Побоятся. У нас бомба атомная.
Потом дед с бабуней отпивали по
| Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+