Чем заполнить пустоты обещанной не-жизни? В моём возрасте три года – это срок.
Но мы вроде не срок мотаем, чтобы жаждать скорей перевернуть лишнюю страницу. Пустоту можно превратить в белый лист, чтобы начать нечто с желанием написать свою «самую лучшую главу». Налегке без привычки вредной – жить в ожидании чуда, с расчётом на прекрасное будущее. Пустоты можно самим заполнить смыслом, сотворить самим то чудо и сделать прекрасным своё настоящее. Опять теория малых дел или обособленное, автономное существование, неучастие, непринятие и сто тысяч других «не». Хотя скоро будет не до внутреннего комфорта. В режиме выживания высокие материи в стадии выжидания.
«Я говорю вам: научитесь ждать!
Ещё не всё! Всему дано продлиться!
Безмерных продолжений благодать
не зря вам обещает бред провидца:
возобновит движение рука,
затеявшая добрый жест привета,
и мысль, невнятно тлевшая века,
всё ж вычислит простую суть предмета,
смех округлит улыбку слабых уст,
отчаянье взлелеет тень надежды,
и бесполезной выгоды искусств
возжаждет одичалый ум невежды...
Лишь истина окажется права,
в сердцах людей взойдёт её свеченье,
и обретут воскресшие слова
поступков драгоценное значенье» (Белла Ахмадуллина).
Не хочется уходить со сцены мнимой. Вечно беременной быть невозможно, пора родить на свет моё НЕЧТО, которому уготована одна судьба – забвение… Может, пора переключиться на настоящее? «Скандал вокруг Эпштейна, но проблема в том, что мужчины с минимальной властью – все один сплошной Эпштейн». В дневниках 2006 года часто встречается слово «сука» или мумия. Из этой серии, но типаж другой. Эпштейн хоть расплачивался за услуги чужими деньгами, а наши мудаки любители халявы… Но от мумий вскоре избавилась. Когда писателька вдруг превратилась в журналистку, вроде перестали приставать. Настала моя очередь приставать… с вопросами. Меня стало слишком много. Из чёрной феи получился отличный танк. Таран. Хотя предпочитала действовать исподтишка, со стороны, превращаясь то в стороннего наблюдателя, то в соучастника. Не была столь смелой и дерзкой, но некоторые боялись. Если ранее ходоки против «Переполоха» были на своих двоих, после некоторых пор они предпочли поливать по телефону или писали письма. Времена были не столь беззубыми, но анонимки стали в тренде сильно позже. Если ранее вымысел был не по душе, теперь мы стали еженедельной правдой. Затем эту самую правду сходу превращала в кривду в угоду одной смешной партии. Стали нас называть цепными псами, прогнувшихся под бойкую политику. Одна из нас лаяла на великом могучем, я на привычном своём.
Суета сует, но зарплату получала. Суета сия требовала времени, потому отошла от дел. На большие вещи меня физически не хватало. За то время можно десять «Переполохов» написать, может, сто. В «Переполохе» больше ста страниц. Такого объёма книга пишется за месяц-два.
«Люди, ещё не остывшие от праведного гнева, обрушились теперь на них:
- Что? Поймали маньяка? Курам на смех!
- Вместо того, чтобы ловить настоящих убийц, увезли старика!
- Да Виктора вашего самого судить надо – за растление женщин!
Услышав своё имя, последний быстренько юркнул в контору, вслед за главой. Остальных милиционеров повалили и взяли в заложники.
- Нужно сегодня же выбрать другого главу. Кто желает? А этих двух бабников нужно хорошенько проучить!
Народ кинулся к дверям, но она была заперта изнутри.
Джаллай с дружками в это время пьянствовали неподалёку. Услышав зычные выкрики возле управы, вся их шайка вприпрыжку прибежала узнать, в чём дело. Кажется, назревал настоящий бунт. Все кричали и говорили разом:
- Хватит! Досиделись, нам нужен новый глава! Настоящий хозяин!
- Нужно разрушить старые устои!
- Эй, вы где, смелые хальджайцы? Вперёд! Ура!
- Где наша передовая молодёжь?
Услышав это, Джаллай и его дружки дружно проревели:
- Мы здесь!
Наконец, стали выбирать кандидата в главы. Но почти все кандидатуры тут же отклонялись. Сандал подозрительный, Мара – зек. Тайах – так себе. Остальные или не хотят, или им всё по барабану. Пенсионеров что ли ставить? Оказалось, действительно выбирать-то некого. Джаллай решил воспользоваться всеобщим замешательством и под шумок протолкнул друга:
- Даёшь Бумагу! В новую жизнь – с молодым лидером!
Более консервативные и осмотрительные стали урезонивать:
- Так он же ещё школьник!
- Несовершеннолетних нельзя!
Молодёжь так просто не сдаётся:
- Ну и что! Перепишем закон! Его тоже люди пишут, внесут поправки! Заставим!
И все хором давай скандировать:
- Бумагу! Бумагу! Бумагу!
Кто-то быстренько сбегал домой и накарябал на ватмане слово «Бумага». И давай размахивать им как флагом.
Милиционеры-заложники, сидя на четвереньках, смотрят на всё это представление как кино, скалят зубы, валятся на траву от смеха» («Переполох», перевод Яны Протодьяконовой, Якутск, 2008 год, 500 экз.).
Наверное, напророчила себе ближайшее будущее. Правда, мы и не пытались ничего менять. Лично я была больше озабочена тем, как бы больше текста выдать, чтобы заполнить полосы, а их было много в одну харю.
По тонкому льду в вечных сумерках после заката без нас долго блуждали, изредка поправляя замки на цепях. Провалившись под лёд, нащупали вроде корни конкретного зла у самого дна, да снизу постучали. Позже до нас дошло, что у зла нет таковых корней, или они переплетены с осью мироздания, само зло рассеяно по всему периметру, размазано по фасадам, что выковыривать нет смысла.
С этой точки невозврата следовало бы дать заднюю. Если нет возможности повернуть время вспять, заставить хронологию произошедшего отрицательно таять нам ещё под силу. Вдруг в понятном прошлом мы найдём ответы, хотя бы успокоение. Нам нужна передышка от этого безумного мира, где не выжить без прогиба. Требует новое время гибкости, упругости, универсальности, уступчивости, угодливости, когда нужно быть всегда начеку, говорить вполголоса, делать что-либо вполсилы, ходить на полусогнутых. Чтобы быть ко времени и ко двору нам, людям из прошлого века, нужно себя ломать и собрать заново.
Как это всё сложно, а можно как-нибудь без меня? Если вынуть стержень, вложенный иным временем, собирать потом будет нечего, ибо превратимся в кисель. Сложно прогибаться, ещё так изящно, когда хрящики потеряли упругость. Ломать хребет – иного варианта нет. Ещё мозги свои вынуть, промыть их, как следует, извести извилины, чтоб не мучали истины. Может, и с ДНК так поступить? Каждое поколение несёт бремя времени. Не только своего, но и всех предыдущих. Так не бывает, что из поколения в поколение передаётся самое лучшее. Зло неистребимо, ибо оно рассеяно не только по периметру, оно у нас в крови, как отголосок прежних прегрешений. Чем дальше, тем хуже? Чем позже ты рождаешься, тем тяжелее бремя. Непосильную ношу передаём по эстафете. Ещё требуем, чтобы за это благодарили. Речь идёт не только о духовном, без которого можно жить лучше всех. Это не бог посылает болезни, это результат образа жизни всех предыдущих поколений. Мало, обложившись оладьями, запасаясь чудо-средствами из коровьего навоза, уповать на милосердие божье. Всё когда-то аукнется, отзовётся. Нет крайней хаты с зыбким фасадом, за которой неприкасаемая, ни к чему не обязывающая частная растительная жизнь или просто засада. Молчаливое равнодушие – наш привет несчастливому, отнюдь не прекрасному будущему.
Нет ничего обличительного, тем более, обвинительного в повествовании с прогибом. Меня гложет одна досадная мысль – я слишком долго молчала, когда говорили все, когда ещё можно было во весь голос, во всю мощь. Без прогиба – во весь рост. Получилось – послесловие постфактум по договорённости с подобием совести, спрятавшимся за фасадом. Полушёпотом.
Не хочется уходить со сцены мнимой. Вечно беременной быть невозможно, пора родить на свет моё НЕЧТО, которому уготована одна судьба – забвение…