Остров всеобщей нравственности.

Весь мир вдруг проснулся. Открыл глаза. Надел очки морали.
И, затаив дыхание, стал читать «секретные файлы Эпштейна».
Оказалось — шок, ужас, бездна, ад. Влиятельные люди, деньги, остров и вещи, о которых приличные общества не говорят вслух.
Оказалось — мир «потрясён».
Так потрясён, будто это случилось впервые в истории человечества.
Будто до Эпштейна не существовало ни дворцов, ни борделей, ни закрытых клубов, ни «особых вечеринок для избранных».
Будто до вчерашнего утра человечество жило в целомудренной коммуналке, где все пили чай, читали Канта и вовремя ложились спать.
И вот тут меня начинает тошнить. Не от Эпштейна, с ним всё ясно. Не от его гостей, у них давно нет ни оправданий, ни алиби.
Меня мутит от хора моралистов, которые внезапно обнаружили у себя нравственный позвоночник.
Эти же самые люди десятилетиями: аплодировали «смелому искусству»; защищали «сложные образы»; объясняли, что «литература не равна реальности»; уверяли, что «контекст важнее морали».
Когда Владимир Набоков дал миру «Лолиту», мир не упал в обморок. Он встал и восхитился. Он назвал это шедевром.
Он включил роман в канон. Он начал читать лекции о стиле, языке и тонкости авторского взгляда. Между тем в этой книге прямо описываются сексуальные, по сути порнографические сцены взрослого мужчины с малолетней девочкой.
Не аллегория. Не намёк. Не философская притча.
А именно последовательное изображение интимных действий, просто написанное хорошим языком.
Никто не устраивал международных трибуналов. Никто не требовал сжечь книгу. Никто не писал: «Как вы можете?!» Наоборот — писали: «Как изящно!» Какой прекрасный слог.
Какой сложный герой. Какой тонкий психологизм.
А теперь — сюрприз.
Реальность оказалась менее метафоричной, чем литература.
Без изящных фраз. Без стилистических оправданий.
Без безопасной дистанции между страницей и телом.
И тут те же самые люди закричали: «Это отвратительно!». «Это недопустимо!». «Как такое могло существовать?!».
Секундочку. А когда это существовало в виде текста, всё было допустимо? Когда это лежало на полке под табличкой «великая литература» — нравственность брала выходной?
Когда зло было красиво оформлено, оно становилось культурным наследием?
Так где же вы были тогда, правдоискатели? Где вы были, когда восторгались формой и забывали о содержании? Где вы были, когда учили студентов «отделять эстетику от этики»?
Или дело не в морали, а в комфорте возмущения?
Возмущаться Эпштейном легко: он мёртв, остров далеко, оправдываться не нужно. Возмущаться литературой сложнее: там придётся признать, что общество любит смотреть на запретное, если оно хорошо упаковано.
Эпштейн, не аномалия. Он — зеркало. Просто зеркало без рамки, без подписи «искусство» и без университетского комментария.
И больше всего пугает не то, что происходило на острове.
Пугает то, с какой скоростью мир изображает удивление.
Как будто он ничего не знал. Как будто он не читал.
Как будто он не восхищался. Как будто он всегда был на стороне света.
Может, прежде чем судить мёртвого финансиста, стоит честно спросить себя: а в каком месте мы решили, что красивый текст освобождает от ответственности?
И почему нравственность у нас включается только тогда, когда уже не нужно смотреть в зеркало.