Мой добрый приятель Степаныч был мужиком еще не совсем старым, но уже в солидных годах, и, по закону, мог бы уже выйти на пенсию, однако туда пока не тянуло. Дело он свое знал, трудился на совесть и коллеги его уважали. Трезвенником он никогда не был, но и в запои не ударялся, слыл мастером – золотые руки, так что начальство его тоже любило, ставило в пример и особо ценило, потому как молодой смены на завод приходило мало, а работать кому-то все равно нужно. Держался он скромно и немногословно, заслугами своими не кичился, вперед не лез и ничего лишнего себе не требовал. Может быть, потому некоторые считали его скучным сухарем и даже занудой, а жена и вовсе ушла к тренеру по теннису, сочтя того более перспективным.
Дети выросли и разъехались кто-куда, писали и звонили редко, новую женщину так и не завел, поэтому жил тихо и однообразно, выбираясь из комнаты в коммуналке разве что в магазин и на наш завод. Он был для него едва ли не единственной отдушиной, где Степаныч мог перекинуться парой фраз со знакомыми, выглянув из своей мастерской, но на перекуры не ходил оттого, что сызмальства к табаку в отличие от сотоварищей приучен не был. Вместо этого в обеденный перерыв любил читать всякие умные книжки, а горбатиться над своим станком даже сверхурочно, чем вызывал легкое недоумение окружающих и их соленые шуточки. Да что говорить, он и сам уже забыл, когда ходил в законный отпуск, предпочитая родной цех лежанию на пляже.
Однако в последнее время стал Степаныч ощущать некое легкое недомогание, шаткость в коленях и покалывание в сердце. Не то, что бы оно его поначалу сильно беспокоило, но мешало ходить и работать. Он привык никому ни на что не жаловаться и справляться со своими проблемами сам, занялся утренней гимнастикой, вечерними пробежками и даже обливаниями холодной водой, но боли никуда не ушли. А когда стало совсем невмоготу, хоть ложись и помирай, ничего не осталось, как обратиться все же к врачам. Их вердикт был безапелляционным - немедленный отдых и чуть ли не постельный режим. Это все его, конечно, огорчило, не привык он сидеть без дела, но спорить было уже бессмысленно, и он написал заявление.
Начальство этому, понятно, не обрадовалось, начало уговаривать и даже стыдить. План, как обычно, горел, а умелых рук и толковых голов не хватало. Однако, Степаныч и сам уже ощутил, что все, дошел до точки, и тогда его с огорчением отпустили. Еще три дня ушло на оформление документов, напоследок мы посидели, выпили, закусили, погрустили. Никак он не ожидал, что соберется вдруг столько почти незнакомых ему людей, которые его помнили, любили и сочли нужным на прощание высказать старому товарищу столько добрых слов. Ему даже подарили цветы, столько сразу он никогда раньше не получал, да и вообще не был избалован какими-то знаками внимания, но тут он и сам уже чуть не прослезился, фотографируясь в конце со всеми.
Когда же принесли подписанную бумагу от Самого Главного, вдруг обнаружилось, что нужно бы отработать еще недельку, а то заменить такого опытного мастера сразу некем. Степаныч отказывать не умел, зато потом коллеги снова устроили скромные посиделки только для своих, на которые, впрочем, заглянуло и начальство. Он же по обыкновению сидел тихо и помалкивал, лишь как бы со стороны наблюдая и с некоторым удивлением слушая, какой он оказывается замечательный человек, большой профессионал, отличный друг, вообще душа любой компании и как его теперь всем будет не хватать. Дебелая бухгалтерша даже всплакнула, вдруг вспомнив, как они с виновником торжества когда-то много лет назад ходили в турпоход…
Степаныч никогда в жизни на курортах не был, загранпаспорта не имел, да его туда никогда и не влекло. Он всегда предпочитал возвращаться на отдых в свой родной город на великой русской реке, встречаться с родными и близкими, друзьями, которых с каждым годом становилось все меньше и меньше. Вот и в этот раз он не стал долго раздумывать и махнул в знакомые с детства места. Он с наслаждением бродил по еще более старым, чем он, узким улочкам исторического центра, заглядывая в памятные подворотни и проходные дворы, посидел на лавочке у трех вязов, где любил бывать в погожие дни с школьными приятелями. Прошел он и мимо окон той, что когда-то казалась ему смыслом и счастьем всей его жизни, но так и не решился заглянуть в дом, боясь испугать своим нежданным появлением давно забывших его людей.
С большим удовольствием полежал Степаныч на раскаленном песке городского пляжа под горячим июльским солнцем, окунулся в освежающую речную волну, прогулялся по прекрасной и бесконечной набережной. Он радовался украсившим ее замечательным и оригинальным новостройкам, забавным и затейливым скульптурам, разноцветью ухоженных клумб, веселой и беззаботной молодежи, легко и стремительно обгонявшей его на своих роликах и скейтах, очаровательным и изящными барышням, к которым уже давно стеснялся подходить. По реке степенно шли красавцы-теплоходы, полные веселых туристов, стремительно проносились катера и водные лыжники, в синем мареве парили дельтапланеристы.
Тенистый старый парк встретил Степаныча шелестом густой зелени, журчаньем фонтанов и прохладой аллей. Молодые мамаши гордо везли навстречу разноцветные коляски, а из песочниц и с каруселей доносился визг и крики счастливой детворы. Мерно поскрипывали на легком ветерке качели, на которые он присел отдохнуть. Не заметив его, мимо по тропинке быстро прошла элегантная и стройная женщина, в которой он с запозданием признал сестру, но не стал ее окликать, оставив на потом визиты к родне. Для него важнее сейчас встретиться со своим прошлым, пропитаться дорогой ему атмосферой, вновь вспомнить навсегда ушедшие бесценные мгновения, очистившись от тяжести и тоски прошедших в долгом одиночестве лет.
Заглянул он потом, конечно, и ко всем однокашникам, к тем, кого знал раньше и чьей дружбой дорожил, к тем, кто также всегда был рад ему, все эти годы помнил его и ждал возвращения. Вглядываясь в их постаревшие лица, Степаныч видел их теми же юными, сильными и прекрасными, что хранились в его сердце уже многие годы. Он молча смотрел в их по-прежнему молодые глаза и вспоминал все пережитое ранее вместе, все их глупые и столь дорогие памяти ссоры, размолвки, влюбленности и бесшабашные приключения. С большим огорчением он обнаружил, что некоторых уже не застал и не застанет больше уже никогда, но зато увидел их детей, еще более красивых, успешных и умных, чем родители, и порадовался за них всех.
К своим дочкам он тоже заскочил ненадолго, поглядел на продолжателей своего рода и их нынешний быт, но диалога не вышло. Они оказались заняты повседневными делами, жили своими семьями и детьми, отец им был уже не нужен, и они его не видели теперь в упор. Никто не предложил ему ни присесть, ни стакана воды, но Степаныч не держал на них зла и винил лишь себя в том, что не смог в прежние годы уделить им столько сил, времени и любви, воспитав так, как ему когда-то мечталось в молодости. Но не успел он ни построить свой дом, ни посадить дерево, ни удержать рядом с собой их мать. Даже его единственный сын вырос без него, воспитанный слабой женщиной и не перенявший у него ничего из того, чем он хотел бы с ним поделиться.
Месяц пролетел незаметно, но за это время он стал совсем другим человеком, отдохнул, окреп, ощущая себя бодрым и здоровым. Ему снова хотелось жить, любить, трудиться, наслаждаться творчеством и новыми знаниями, радостью бытия и своего обновленного сильного и послушного тела. Он без печали и сомнений вернулся в тесную каморку, полный новых планов, идей и желаний. Как привязанный он провел там почти девять месяцев, медленно собирая самого себя по кусочкам и строя заново. Он терпеливо и упорно готовил себя и свое тело к новым испытаниям, впитывая открывшиеся ему вновь истоки мудрости и здоровья. А когда почувствовал себя способным к будущим свершениям, прошел к двери и открыл ее.
Свет, брезживший ранее в конце тоннеля, ослепил его, едва он высунул голову. Чьи-то сильные и уверенные руки решительно подхватили его под локти и вынесли на обжигающе яркий свет и страшный холод. Язык застрял во рту от неожиданности и возмущения. Вдруг эти же руки шлепнули его по голому заду, и он заорал не столько от боли, как от обиды. Кричал он громко и пронзительно, желая вернуться в свой столь уютный теплый и темный мир, но стоящие вокруг люди улыбнулись и разом облегченно вздохнули «Живой!». Потом его обмыли, вытерли и положили на что-то мягкое, нежное и пахнущее давно, казалось, забытым запахом материнского молока. А ласковый и показавшийся ему таким неожиданно родным голос произнес - «Ну, здравствуй, малыш!».
На официальный прозаический конкурс "Был случай на работе"