Странный дождь

      В 1986 году в марте месяце, я сменила рабочее место, уволившись из большого проектного института и устроившись на завод.
      В советское время можно было заработать много отгулов, не отказываясь от бесконечных колхозов и баз в выходные дни. У начальника был большой кондуит с записями всех твоих переработок. И у меня набиралось аж до тридцати отгулов в год. Но взять без нервотрепки сразу две недели в проектном институте было невозможно. Начальство крайне неохотно ставило свою подпись под твоим заявлением, когда вечером уже должен был отойти поезд. А я занималась туризмом и ходила по походам и зимой и летом. В феврале я познакомилась в походе с девушкой, которая и переманила меня на завод, где отгула давали без проблем.
     Меня взяли на должность дизайнера детской игрушки в отдел при цехе ширпотреба. А в конце марта пришла на цех разнарядка на одного человека в колхоз на посадку свеклы аж на месяц. Я не жаждала. Но отказаться было не комильфо. И я поехала. Договор с начальником был такой. Мы работаем без выходных примерно до 25 апреля  (пятница), 26 апреля нас привозят домой и заработанных отгулов хватит, чтоб выйти на работу после 9 мая.  
   Отвезли нас в село, кажется, Верейка. Но точно название уже не помню. Нашу бригаду из 10 девчонок и одной пенсионерки поселили рядом с администрацией. В длинном бараке вдоль коридора шло несколько комнат для командировочных. Тут же был красный уголок с неработающим телеком, столовая, где нас кормили три раза в день. С другой стороны данного барака была сельская библиотека. Наша комната была большая с кучей кроватей, с тремя грязными окнами, на которых стояли серьезные металлические решетки. Решетки нас удивили, но оказалось, что поставили их не зря. Комната снаружи закрывалась на ключ. Внутри же засов был поломан и один из заводских мужчин, которые тоже приехали с нами в деревню, починил нам этот засов. И это тоже оказалось очень нужным.  Туалет был на улице в деревянном бараке, умывальник в столовой.
    Я сразу зашла в библиотеку, где были редкие книги того периода: неразрезанный томик Ахматовой, Булгаков, явно никем в деревне не читанный, рассказы Чехова и какие-то журналы. В деревне литературным языком, привычным для моей семьи, никто не говорил. Только мат, причем ни к случаю, а практически постоянно, что покоробило всех приехавших городских барышень.  К вечеру о нашем приезде узнали местные горячие парни и пришли знакомиться. Так как, местному населению хватало всего несколько матерных слов, используемых как и существительные, и прилагательные, и глаголы, То, мы от этой нахлынувшей нечаянной любви были в ужасе, закрылись на щеколду, выключили свет и притихли. Ухажеры трясли решетки на окнах, били по деревянной кованной двери ногами. За полночь закончилось попытка проникнуть к нам местных горячих парней. И чтоб никто другой на нас не позарился, местные самцы нассали под дверью. Но ушли ни с чем, пообещав прийти завтра. Утром, мы пошли с жалобой к председателю колхоза на тутошних женихов. Он приказал привинтить еще одну щеколду на дверь, приказал уборщице выдать нам ведро, чтоб ночами мы в деревянный домик не ходили. И еще сказал, что попросит присмотреть за нами милицию. Оказалось, что пункт милиции совсем рядом. И хотя дежурный слышал, как трясли окна и кричали матом, но к нам ему идти не хотелось.
  После завтрака нас отвезли на самосвале на поле, где на комбайнах для посадки свеклы мы начали свой рабочий месяц. Работать было не тяжело. Сидим втроем в ряд и бросаем свеклу   в дырку. Робу нам дали, перчатки тоже. Затекали  мышцы плеча, но постоянно что-то ломалось, чинилось и снова запускалось. Из-за бесконечных поломок, мы совсем не уставали. Потом нас везли в столовую, там чем-то кормили и снова везли на поле. Одна из девиц сама выбрала себя бригадиром, что меня вполне устраивало. Так как, крайне не люблю «вылазить».
      Я подружилась с пожилой женщиной, она призналась, что ее собрались сократить, а ей нужно работать, так как дочка с ребенком, но без мужа. И пришлось согласиться поехать в колхоз.
     Местные ухажёры ломились еще дня два, но милиция их гоняла.  И через три дня  стало тихо. Вечером мы запирались и играли в карты, рассказывали страшилки. Цеховые девчонки были совсем молоденькие, лет 18-20. Мне было 26. Еще мы без конца гоняли чаи, которые привезли из дома и ели рыбные консервы с килькой. Больше о работе вспоминать нечего. Я тоже играла в карты, обучая барышень висту и покеру, которому научилась у старшего брата и его друзей. Ну и читала книги.  Очень хорошо там читался Чехов, помогая на окружающую действительность смотреть через призму легкой иронии. Тем более, что находилась постоянно среди людей, которые обо всем говорили только с помощью трех матерных слов, даже рассказывая про неудачную рыбалку. Я стала ловить себя на мысли, что я понимаю, о чем они говорят и что сама уже подхватываю такой простой язык и начинаю немного думать матом. Чтобы меньше попадать под влияние деревенского социума, я читала, все-таки, великую русскую литературу. Начитавшись Чехова, я решила написать письмо начальнику, тем более что почта была рядом с библиотекой. Адрес, по воле случая, я знала. Мое письмо начиналась так:
«Милый начальник мой, Александр Владимирович. Я пишу Вам письмо и поздравляю вас с будущими праздниками, которые надеюсь (за муки мои  нынешние) провести  далеко от работы. Тем более, что нет у меня тут никакой опоры, и только память о вас и обещанных Вами отгулах помогает выживать. Один Вы у меня, начальничек, остался, моя надежда и опора. А вчерась к нам приходили местные женихи знакомиться, трясли решетки на окнах, били сапогом по деревянной двери и под конец пометили нашу дверь мочой. И каждый день всю неделю меня и других девчонок обругивает местная зечка-уборщица, так как выходя из комнаты по нужде на улицу, мы пачкаем ей полы. И мы ее очень боимся, так как через  мужскую рваную ее майку смотрит на нас слегка вытянутый профиль Сталина, выколотый у нее на левой груди. Все руки у нее в наколках и понятно, что лучше с ней не связываться. Председатель постоянно посылает нас на поле под дождем сажать свеклу. А на комбайне мы сидим под небольшим тентом и если дождь косой, то мы все возвращаемся мокрые. А сушиться негде, так как в комнате батареи чуть теплые. А если комбайн ломается, а ломается он постоянно, то мы сидим просто на поле и без тента. И потому, что приходиться работать при постоянных поломках, то скоро мы свеклу не посадим. А еда у нас столовская вермишель, которую утром дают с подливкой, в обед с борщом, вечером с сахаром. И так как все это есть невмоготу, то вечером мы питаемся консервами с килькой и сухарями с чаем. Но сухари и кильку мы почти съели. А спать нам велят в большой комнате, напротив входа в барак, то у нас сквозняк и холодно. И спим мы в одежде, собрав все одеяла с пустых кроватей. Милый начальничек, сделайте божескую милость, возьмите меня отсюда на работу к моему кульману. Обещаю вовремя приходить на работу, ездить в однодневные колхозы и   выходить в конце месяца в цех для закрытия плана. А то помру тут, так как нету никакой моей возможности. Кланяюсь Вам в ножки и буду вечно молить бога о Вашем здравии. Хотела было пешком в город бежать, да не знаю в какую глушь нас завезли и где он, город-то наш. И еще, пишу Вам письмо, чтоб язык прежний не забыть. Так как тут он, язык совсем не нужен, вполне местному населению хватает трех матерных слов. Милый начальничек, если без меня будут заказы к празднику с зеленым горошком, то возьмите для меня и в холодильник, что у технологов стоит, спрячьте, деньгу отдам, сразу как приеду с аванса. Кланяюсь всему отделу. А кульман мой никому не отдавайте, даже если в мое отсутствие кого на работу возьмете. С тем кланяюсь, Марина.».
     Все что рассказывалось в письме было правдой. И старая  зечка-уборщица, вся в наколках, всегда смотревшая на нас ненавидящим взглядом и жившая постоянно в нашем бараке.
     Письмо я отправила, прочитав предварительно моей пожилой приятельнице. Та испугалась, как можно писать начальнику такое письмо и даже не посмеялась совсем: «А, тебя за такое письмо не уволят?»- спросила она.  Но мой начальник был молодой парень с чувством юмора. И это вдохновляло.
     Так как техника все время ломалась, то  25 апреля нас не увезли. Мы продолжали работать 26 мая под дождем, который крайне сильно пах озоном и йодом. Еще, если он попадал на руки, руки горели.  А также и 27апреля.
    Утром 28 апреля  я вышла к деревянному домику и заметила странность. На дорожках лежал снег и не таял. И еще: он был очень интересной формы – формы рисинки. Я взяла его в руки и руки стали гореть.
Я пришла в комнату и сказала: «Девчонки, ни на какую работу сегодня не идем. В природе что-то происходит. Там странный снег в виде риса не тает.  Старайтесь не выходить из помещения».
Бригадирша начала возмущаться, что она старшая и она работает с начальством.
«Ша», - сказала я- «Твое время кончилось, заткнись.. Никто ни на какие работы больше не пойдет. Я пойду к председателю и буду требовать, чтоб нас отвезли домой. Давно уже пора».
      Пожилая дама пошла со мной для поддержки. Правда, я ее страшно удивила.  Председатель сидел за столом и на интеллигентную просьбу нас отвезти домой, так как наше время вышло, ответил, чтоб мы выходили на работу и что будем работать до праздников. И тут меня прорвало, от моей интеллигентности не осталось и следа, я выдала, все чему научилась в этой деревне, но вряд ли смогу повторить  еще раз. Я все сказала, что я о нем думаю, о его колхозе и что мы с ним сделаем и что куда засунем. И все с помощью трех слов. Удивленный его взгляд помню и не менее удивленный у моей поддержки. Мы вышли. Через два часа нас отвезли домой.
     В городе тоже шли странные дожди, но еще никто не знал, что случилось в Черноболе.