– С дороги!
Что же это? Вздыбилось прямо передо мной. Судьба? Предопределение? Или это и есть мой несчастный удел?
…вечно быть сбитым с пути... быть раздавленным… гадом! Быть растоптанным, возлежащим в обнимку с сорной травой на обочине!.. Да ещё и с кишками наружу…
– Нет!
Я простёр руки перед собой, не моля, но требуя защиты.
– Вот только не надо сразу кричать и возмущаться. Ничего сверхъестественного не произошло.
– Как же не кричать, как же не возмущаться, когда твоё копыто мне чуть ногу не отдавило?!
– Прошу прощения и повторяю, ничего сверхъестественного не произошло, я просто не успела вовремя остановиться. Когда торопишься на свидание, всегда мчишь во весь опор, а тут под ноги вдруг бросается человек! Зачем?! Откуда?! Кстати, откуда ты взялся, человек?
– Прилетел верхом на орле!
– Верхом на орле?! – от удивления её грубая рука тронула себя за грудь. Кожа (вся серая в яблоках) блестела от пота, тело разгорячённое гоном источало еле заметный пар. – Разве это возможно?
– Возможно?! – теперь уже изумлённый я смотрел на ту, которая меня только что чуть не сшибла, верней на то, как женский полногрудый торс её плавно перерастает в лошадиный круп.
– Милый, скачи скорей сюда! – до того низкий женский голос вдруг сменила звонкая труба.
Её «милый» примчался незамедлительно, окутав нас всех клубами дорожной пыли. Был он чёрной масти, с неухоженной бородой и не в меру распалённый.
– Кто это?! – набросился он на свою подругу.
– Ты что, сам не видишь?! Человек!
– Я вижу, что человек, как вижу и то, что ты, тоже наполовину человеческая самка, премило с ним беседуешь!
– Что?! Ты ещё смеешь меня ревновать! – бородатый жеребец получил неожиданный отпор. – Ты, которого вчера Артемида поймала в кустах со своей любимой оленихой! Знаешь, почему она до сих пор не накормила тебя досыта стрелами из своего колчана?! Да потому что это я упросила Зевса защитить тебя перед его дочерью!
– Защитить?! Что ж благодарю тебя, любимая! Вот только все знают, что громовержец ничего не делает без последующей выгоды для себя. И раз уж так вышло, что отныне мы не таим ни от кого секретов, скажи, чем ты угодила этому любителю коров?!
– Подлец! Животное! – копыто, которое немногим ранее чуть не отдавило мне ногу, на этот раз со всей силой ударило в покрытую густой шерстью грудь бородатого ревнивца.
Гневом и яростью налились глаза кентавра, возмутилось в нём всё, что должно было возмутиться от кончиков волос на его косматой голове до конского хвоста.
– Беги! – страх (и ничего больше) вырвался у меня из груди.
Полуженщина-полукобылица, увлечённая азартом противостояния доминанте, не поняла той простой мысли, которую я пытался до неё донести. Обе сущности в ней пребывали в нерешительности, абсолютно не зная теперь, что делать дальше. И если одна сущность пыталась хоть как-то думать, то вторая в нетерпении переминалась с ноги на ногу, копытами отбивая на земле четырёхтактный ритм.
– Скачи! – крикнул я, сражённый озарением, и дланью (что было сил) ударил по крупу.
Она рванула с места, ревнивец за ней. Началась погоня. На какое-то время я даже подумал, будто потерял их из виду, будто они растворились в призрачной яви, будто их и вовсе не было…
Однако всё, что должно было произойти ранее, всё равно произошло, с той лишь разницей, что эта дикая, ужасная сцена случилась уже на моих глазах…
Они сделали круг и снова стали приближаться. Едва кентавр настиг свою жертву, как всё случилось самым естественным и в то же время самым непотребным образом, они даже не попытались скрыть свой позор в ближайших зарослях кустарника или, на худой конец, хотя бы в клубах серой дорожной пыли.
Я всё видел, несмотря на своё слабое старческое зрение, всё понимал, но ничего не мог поделать, кроме одного – начертить у себя на лбу две буквы священного для всех избранных алфавита: первую и последнюю…
Потом, когда кентавры провожали меня к Гермесу (главному распорядителю горной поляны), бородатый был уже не так сердит. Он спросил, правда ли я прилетел к ним верхом на орле? Я ответил, что это сущая правда, что орла мне одолжил один мученик, прикованный к скале недалеко отсюда.
– Прометей, – с уважением закивал тот, кто ещё недавно ревновал ко мне и злился, а затем предупредил, – ты облегчил страдания храбрецу, бросившему вызов богам, больше никому здесь об этом не рассказывай.
– А о чём же мне рассказывать? – вдруг спросил я.
– О любви, – вставила та, над которой только что жестоко надругались. – Этим местом правит любовь: здесь всё подчинено любви, здесь любовь в каждом мгновении и в каждом слове.
* * *
– Мир тебе, чужеземец, – приветствовал меня в горах сам досточтимый Гермес в крылатых сандалиях и с лирой в руках, – как ты попал к нам, редкий гость?
– Это дар богине Афродите от наших бесстрашных мореплавателей, – ответил за меня кентавр.
– Прекрасно! – бог-распорядитель торжественно провёл пальцами по струнам. – Сегодня чужеземец прочтёт желающей публике лекцию о самой великой любви, коей он был непосредственный свидетель или которую возможно испытал сам! Да не иссякнет сила любви ни по воле богов, ни в сердцах человеческих! Ни в сердцах получеловеческих. Ни в чаще лесной, ни в воде, ни в земле, ни в воздухе!
– А сколько, сколько стоят билеты на лекцию, о, предприимчивый Гермес? – над горной поляной уже кружили миниатюрные феи-бабочки и крылатые амурчики с пухлыми задами.
– Дар богине Афродите, обитатели Олимпа, – лекция бесплатна!
– Слава! Слава нашей Афродите! Да здравствует любовь! Да не иссякнет сила любви ни по воле богов, ни в сердцах человеческих! Ни в сердцах получеловеческих. Ни в чаще лесной, ни в воде, ни в земле, ни в воздухе! – запела на все лады местная округа.
* * *
Меня слушали…
…слушали с каждым разом всё меньше и меньше. Единственным, кто не пропустил ни одной лекции, был Сократ – такой же старик, как и я. В его обязанности входило строго следить за мной, – следить, чтобы проповеди мои ни чем не отличались от классических лекций, к которым были привычны местные обитатели. По праву гостя я не смел возражать, наоборот, я был вынужден терпеть его «дружескую» опеку, как впрочем, и его неимоверную гордыню. Были дни, когда он не стеснялся называть себя мудрецом, но, к счастью, случалось и наоборот, когда мудрец в нём вдруг говорил, что он – Сократ(!) и в этой несомненной тождественности скрывалось что-то двойственное. Но что? Понять не сразу будет суждено...
– Были ли они парой?! Как пара голубей или ослов?! – Моему возмущению не было предела. – Это всё, всё, что вас интересует, молодые люди?! Вот уже целую вечность, как день за днём, я рассказываю и рассказываю вам историю этой великой любви, несу её в сердца ваши, как благую весть, как нечто удивительное, как спасение от смерти, в конце концов…
Вот и в этот раз публики на поляне было мало: ни богов, ни полубогов, ни героев…
Все скучали. Дафнис и Хлоя, случайно забредшие на поляну перед началом лекции, были единственные люди, которые слушали меня с налётом милой грусти на лицах…
Кто бы мог подумать, что именно они вдруг зададут мне тот единственный вопрос, заставивший меня как и прежде возмутиться, и случится это ровно в тот самый момент, когда я неосторожно вознамерюсь обрести в новом месте своего пребывания долгожданный покой?!
Юные пастух и пастушка выглядели теперь растерянно. По всей видимости, ни он, ни она вовсе не собирались меня обидеть, напротив, хотели казаться даже вежливыми, по определению принимая любого одинокого проповедника (лектора) за безумца, за никчёмного безумца, давно лишённого, по их мнению, главного в жизни.
– Разве любовь сама по себе не есть спасение от смерти? – «разгоревшуюся» полемику по привычке подхватил Сократ, глядя на своё безобразное старческое отражение в тихой заводи утекающей в никуда реки времени.
По любому поводу он пытается мне оппонировать (трухлявый гриб!), не поднимая глаз, как бы между делом, (ядовитая жертва торжества демократии!). Это по его прихоти наше взаимное неприятие позиций друг друга на лекциях называется диспутами (!).
Я предпринимаю отчаянные попытки, чтобы вновь не сорваться, делаю всё возможное – буквально завязываю морским узлом свой собственный язык. Оскорбление (пусть и справедливое!) всё же считается недостойным поступком в среде нашего очень узкого очень учёного мира.
Благо, чей-то молодой восторженный голос спасает меня:
– Любовь, любовь! Великий дар богов!
Это Нарцисс, затосковавший без собственного отражения, вдруг ударил ладонью по водной глади и грубо закричал на своего соседа:
– Прочь, ехидна!
Сократ повиновался, он отполз от реки времени и оскорблённый (так или иначе) замер в каменном изваянии.
Вот и поделом, – подумал я. Совсем оставлять зарвавшегося мудреца без наказания не следовало, но и самому надо быть сдержаннее…
[justify]…надо быть осторожней, два промаха на одной лекции, это уже чересчур. Этак могут начать разбираться, а там, слово за слово, и снова спросить, как я сюда попал. Одно дело, если им солгал дикий кентавр, и совсем другое, если говорить неправду придётся тому, кто дал зарок этого не делать. Тут же почувствуют подвох, соберут совет, позовут хитроумного Одиссея, а тот рано или поздно доберётся до истины, как добрался (плут!) до своей родной Итаки. Помнится, на одной из лекций он внимал словам моим с крайним подозрением. Не зря же Сократ счёл необходимым тотчас предупредить меня: именно такое лицо (один в один) у Одиссея было в ту самую ночь под стенами Трои, когда он впервые подумал о деревянном коне. – Откуда ты знаешь? – спросил я. – Рассказывали те, кто там был, – ответ сопровождался жестом, указывающим на самую вершину