Доброй ночи

serif]– Это батарейки, – Карло обнимал её, шептал в ухо разумные, даже правильные слова. Она его за эти разумные слова и ненавидела. Он отнимал её надежду, напоминал, что всё потеряно.
            Мария провалилась в забытье снова. Она вернулась в ту комнату, лежала, глядя на поезд, который Карло не рискнул даже тронуть на её глазах. Так и задремала.
            На этот раз Карло не хотел и не мог рисковать. Он понимал, что нервы Марии нуждаются в лечении, как и её душа, и тело. Но какие-то дешевые батарейки не должны были помешать ей в этом!
            Убедившись, что Мария задремала, и не видит его, он очень осторожно поддел пальцами кусочек пластика и вытащил из чёртовой игрушки все четыре батарейки. Они упали в его ладонь с приятной холодной тяжестью, Карло же, чувствуя себя преступником, быстро закрыл крышку и поднялся стараясь не производить шума.
            Первой мыслью было уложить в контейнер для сдачи батареек, куда они складывали все негодные батарейки, чтобы сдать. Но ему пришло в голову бредовое – Мария не одобрит. Конечно, в таком состоянии она едва ли полезла бы проверять батарейки. Ещё меньше вероятность того, что она пошла бы проверять контейнер.
            Но он был уверен: Мария не одобрит и не должна узнать!
            Он завернул батарейки в кухонное полотенце и выкинул в обычный мусор, а после, стараясь убедить себя в том, что поступил правильно и больше не позволит и своему испугу отравить разум, отправился спать и сам.
***
            Утром они не говорили о поезде. Мария не трогала его, встав с дивана, обошла так бережно, словно боялась, что даже приближение к нему, навредит.
– Может уберем? – спросил Карло осторожно. – В комнату…
            Она покачала головой. Что ж, он не сомневался в отказе. Люси оставила его здесь в свой последний вечер. Играла, а потом оставила. Так он и будет здесь оставаться, пока им не станет совсем плохо или лучше. Пока они не научатся жить с болью и принимать её, или пока не свихнутся на пару.
            Вчера это почти случилось.
– Тебе надо поесть, – сказал Карло. За последнюю неделю он и сам потерял в весе, но это не так заметно на фоне Марии.
            Конечно, Карло ждал, что Мария сейчас либо отмолчится, либо  спросит: «зачем?». Для неё вс потеряно, а он сам не понимает, откуда в нём-то ещё есть жизнь? Почему он может есть и спать, убирать в доме…
            Но она удивила его. Вместо споров покорно взяла чашку в руки. Конечно, она съела всего лишь маленький кусочек, но без уговоров!
            Должно быть удивление отразилось в лице Карло, потому что Мария сказала сама:
– Она здесь, я знаю.
            Он открыл рот, чтобы сказать, что она ошибается, что Люси попала в рай, как и всякая невинная безгрешная душа, что всё, что говорит Мария, всего лишь ошибка дешевых батареек! Он собирался всё это сказать, а потом передумал. Зачем? Она ест. Немного, но ведь ест. Её не надо уговаривать. Это её способ бороться с утратой. Нет, не нужны тут никакие слова.
            Мария ждала его спора. В её глазах была ненависть к словам, которые он не произнёс, но явно собирался – всё-таки она хорошо знала мужа и понимала, что он не согласится. Но он увидел эту ненависть и принял окончательное решение молчать.
            В конце концов, горе травит разум. Если Марии так легче, пусть. Главное, чтобы она не зашла слишком далеко. Но ведь и он рядом с нею, он увидит, поймёт, спасёт!
            Мария – всё, что у него теперь осталось и потому Карло не спорит.
            До самого вечера дом застывает в молчании. Впрочем, в этой тишине Карло находит некоторые признаки жизни. Прежде такого не было, но Мария даже поднялась сегодня и умылась, а вытирая лицо полотенцем, принюхалась вдруг к нему и поморщилась, кинула в корзину для белья, взяла из шкафа новое. Столько действий за короткое время! Такие маленькие, крошечные действия, но в них проблеск жизни. Мария ещё здесь. Она не ушла окончательно.
            И это, пожалуй, стоит его молчания.
            Конечно, большую часть дня она всё ещё лежит в бессилии, но хотя бы понемногу ест. Он же даже умудряется разобрать почту и снести в корзину пустые слова соболезнований и сочувствий. К чему всё это? Письма от коллег с работы, далёких знакомых и родственников! Они даже не знают каково им сейчас, они не знали Люси, а отправляя письма с сочувствием всего лишь отмечаются в жизни, как будто бы им есть до этого дело!
            В корзину, всё в корзину!
            Жаль только свои мысли в корзину не выбросишь.
            Вечером Мария сама ложится раньше. Карло удивлён, но не подает вида. Однако, не может не заметить – она смотрит на поезд. Надеется? Надеется. Только вот нечего ждать.
            На мгновение его охватывает паника. Когда сегодня ничего не произойдёт, что будет с Марией? Не пойдёт ли весь жалкий процесс оживления прахом? Сможет ли она оправится?
            Сомнение завладевает им одновременно с паникой. Нужно было воспротивиться ещё утром! Напомнить, что ждать чуда не стоит. Сказать, в конце концов, что батареек нет.
            Если она не сможет оправиться?!
            Он так нервничал, что даже Мария, равнодушная к чужой жизни, умершая для всего, что не имело уже смысл, а Карло в этот список входил, заметила:
– Что с тобой?
– Я… ничего, – он спохватился без всякой искренности, но Мария и не лезла к нему с вопросами, притихла и забыла, словно и вопрос был продиктован всего лишь застарелым чувством долга, а не истинным желанием спросить и докопаться до правды. – Доброй ночи.
            Мария не ответила, даже не услышала скорее всего. Он выключил свет, но и без того знал куда она смотрит – конечно, на чёртов поезд. На поезд, из-за которого слабый прогресс пойдёт прахом! На поезд, из которого он, не желая падать в её мир, вынул батарейки. На поезд, который…
            Наверное Карло слишком много думал о поезде, потому что мысль оказалась материальна и она обрела звук. Перестукивание колесиков – пластиковых издевательских колёсиков по полу и та, та самая весёлая мелодия, которую продавцы зачем-то вшили в него. Может хотели сделать повеселее? В конце концов, они не могли знать…
            Он никак не мог поймать свои мысли. Они стали комком, змеиным, вязким, страшным комком, встали в его голове, запульсировали все разом. Мария не могла узнать и поменять батарейки. Нет, не могла. Но он точно это сделал. Он их вынул чтобы её не нервировать. Но вот же – вот! – весёлая песенка, от которой стынет кровь в жилах, хотя бояться, кажется, и не надо. Но разум против. Разум не может принять. Этого не может быть!
– Доброй ночи, – сказала Мария, и это было явно обращено не к нему. Даже в темноте, по её голосу Карло почувствовал её улыбку, её облегчение.
            Музыка стихла мгновенно, точно приняла прощание. Мария тихонько вздохнула и не сказала ни слова. От неё шло какое-то совершенно новое тепло и ещё – спокойствие, словно она, удостоверившись в своих догадках, обрела мир.
            Карло потряхивало. Он лежал без сна, с закрытыми глазами, боясь неестественности произошедшего, и ещё больше той мысли, что всё больше завладевала им, приходя из той же неестественности: а что если всё это время Люси ждала их дома? Ждала, а они не приходили, забывшись в чужом доме, в чужом утешении, а она ждала, ждала.
            Он не мог сказать вслух – это означало полное признание того, что он спятил на пару с Марией, уверившись в загробный мир, духов и чертовщину, которую должен был отрицать по строгости воспитания.
            Но ведь подумать – это не преступление?
            И он подумал: «доброй ночи, Люси!».