Произведение «Аркаша» автора Олег Новиков

Использована песня: «Купила мама коника».
Картинка стырена из интернета. Спасибо автору
_________________________________________________________________________________________________
_________________________________________________________________________________________________

Я пишу иначе, чем говорю, говорю иначе, чем думаю, думаю иначе, чем должен думать, и так до самых тёмных глубин.». Франц Кафка

_________________________________________________________________________________

Чтобы выжить, я научился исчезать. Я — призрак в собственной квартире. У меня безупречно пустое лицо для метро и самый тихий голос в любом разговоре. Я отшлифовал себя до нейтральной глади, за которую ничего не цепляется. Ни любовь, ни ненависть — только лёгкое, постоянное отвращение. К себе.

Мама перестала звонить три года, два месяца и семнадцать дней назад. Её последние слова были не криком, а выдохом, полным какого;то физиологического стыда: «Я не могу на тебя смотреть, Аркаша. Ты для меня умер. У меня никогда не было сына».
Брат крестил детей — меня не звали. Меня стыдятся, как прокажённого.
В телефоне — мёртвый список контактов.

Я — остров, который все корабли обходят на карте, помеченный значком «опасность». Я изгой. Я нелюдь...

А ещё была тюрьма. Не за кражу, не за кровь. Я сел за трусость. За то, что побоялся надеть форму, обуть сапоги и с упорством деревенского олуха учить устав караульной службы...
Когда пришла повестка, меня скрутил животный, всепоглощающий страх — не перед «учебкой» или войной, а перед казармой. Перед этим замкнутым миром мужских тел, грубого смеха, взглядов, давящего, всепроникающего контроля.

Я инстинктивно понял: это место добьёт во мне то последнее, что ещё дышало.
Я сжёг военный билет — глупо, по;детски, отчаянно.
Меня взяли быстро. Суд был коротким. В тюрьме оказалось... честнее. Там ненависть была прямой, без этой светской, материнской ледяной шлифовки.
Меня били. Били и унижали. Было страшно, но я выжил...

И вот теперь я покупаю костюм. Серый, как пепел костра. Затягиваю галстук — удавку на собственном горле.
Я женюсь.
На Анне.
У неё добрые, немножко уставшие глаза, и она верит в сказку про принца, который спасёт её от тишины в однушке. Она не знает, что её принц — пустышка, обтянутая кожей. Лицемер.

Я буду строить ей дом из своей подлости, класть кирпичи из утреннего «дорогая» и вечернего «как день?». Лживо буду говорить ей про мою любовь. Про мою привязанность.

Она родит мне ребёнка — маленького, хрупкого заложника моего спектакля. Малыш будет любить призрака, обнимать пустоту и звать папой человека, которого не существовало с самого начала, — урода, которому не нужно было появляться на свет.

Наша брачная ночь ещё впереди, но я уже знаю: она станет высшей, самой мерзкой ложью. Я представляю её стыдливую улыбку, её доверие, её тепло... И представляю, как буду притворяться. Каждым прикосновением, каждым вздохом. Буду изображать желание, в то время как моё тело будет холодным и деревянным, а ум улетит в те тёмные, пыльные переулки юности, где смех звучал свободно, а на сильное, мускулистое тело в спортивных штанах можно было смотреть, не отводя глаз, не чувствуя укола яда в живот, и наслаждаться моментом.

Всё во мне кричит истерикой загнанной в угол твари — только эта истерика беззвучна. Она — трещины, что расходятся по тёмным закоулкам души с тонким, невыносимым звоном.

И вот сейчас, в полной темноте, я лежу, уставившись в потолок. Постель холодна и пуста — как всегда. В этой пустоте рождается единственный звук, который я могу позволить себе: шёпот в подушку, едва слышный, будто последний вздох:

— Я мечтаю не о мягких волосах Анны, а о жёсткой щетине на щеке, которая вызывает трепет и горячее желание. Не о девичьем шёпоте, а о низком, хрипловатом смехе. Мечтаю о сильных мужских руках, которые обнимут меня крепко и защитят от злобного мира. О том, чтобы однажды утром проснуться и не чувствовать себя чудовищем, вечным самозванцем в собственной коже. Проснуться в объятиях красивого и сильного мужчины и больше никогда не бояться рассказать миру, кто я такой.

Тишина поглощает слова. Никто не отвечает. Только пыль на тумбочке безмолвно слушает мою правду. Она ляжет сверху на наши будущие семейные фотографии — эти яркие, кричащие свидетельства самой безупречной и бесчеловечной моей лжи. И никто, никто никогда не увидит трещин, расползающихся по моей израненной душе.