Стоял тихий, июльский вечер. Солнце клонилось к закату, легкий ветерок с Невы налетал порывами на гуляющих в Летнем саду.
У ворот сада стоял молодой человек лет двадцати пяти в строгом однобортном приталенном сюртуке жемчужного цвета, под которым виднелся плотно облегающий талию шелковый жилет, в серых туго обтягивающих бедра панталонах и в коротких сапогах. На голове у него был надет цилиндр, в руках он держал букет фиалок. Он ждал свою пассию. Звали молодого человека Протасий Серапионович. И был он губернским секретарем при коллегии иностранных дел.
Нетерпеливо поглядывая в сторону Верхнего Лебяжьего моста, он переминался с ноги на ногу, теребя в руках букетик. Протасий Серапионович изрядно волновался. Ведь это было его первое свидание с очаровательной Евлампией Прокофьевной, недавней выпускницей Смольного института.
Наконец она появилась. В изящном платье цвета незабудки, зонтиком и маленьким веером в тонких руках, обтянутыми светлыми перчатками. Молодой человек вручил ей цветы, и они степенно вошли в Летний сад.
Протасий Серапионович (глубоко вздохнув, срывающимся голосом): ах, Евлампия Прокофьевна! Какое счастье… то есть, честь… то есть, несказанное удовольствие… лицезреть вас в сей дивный вечер!
Евлампия Прокофьевна (чуть склонив голову, с легкой улыбкой): и вам доброго вечера, Протасий Серапионович. Надеюсь, мой приход не нарушил ваших глубокомысленных размышлений?
Протасий Серапионович (поспешно): О, что вы! Мои размышления… они всегда о вас! То есть, о прекрасном! А вы… эээ – воплощение всего прекрасного!
Евлампия Прокофьевна (поднимая бровь): весьма лестно. Но давайте же прогуляемся. Воздух здесь, говорят, весьма полезен пищеварения.
(Они медленно идут по аллее. Протасий Серапионович судорожно пытается найти подходящую тему для разговора.)
Протасий Серапионович: Вы знаете, Евлампия Прокофьевна, я сегодня утром наблюдал за воробьями. Они так суетятся. Прямо как… как мои мысли, когда я думаю о вас!
Евлампия Прокофьевна (сдержанно): Воробьи, безусловно, создания весьма энергичные. А вы, Протасий Серапионович, не находите, что их щебет порой несколько… навязчив?
Протасий Серапионович (покраснев): О, да! Конечно! Я… я имел в виду просто их жизнерадостность! Их очарование. Как очаровательна ваша улыбка!
Евлампия Прокофьевна (улыбается чуть шире): Благодарю. А что вы думаете о последних достижениях в области паровых машин? Мой дядя, генерал, весьма увлечен этой темой. На принадлежащем ему заводе на Охте как раз их делают.
Протасий Серапионович (вздрогнув): Паровые машины? Ах, да! Весьма… громоздкие штуковины! Я предпочитаю более изящные механизмы. Например, ваше… сердце!
Евлампия Прокофьевна (останавливаясь у фонтана): Мое сердце, Протасий Серапионович, работает весьма исправно, благодаря милости Божией и регулярным прогулкам. А вот фонтаны… Они так успокаивают. Не правда ли?
Протасий Серапионович (глядя на струи воды): успокаивают? О, нет! Они будоражат! Мои чувства! К вам!
Он неловко протягивает руку, пытаясь взять ладонь своей спутницы. Евлампия Прокофьевна изящно уворачивается и продолжает идти, словно не заметив его порыва. Протасий Серапионович, смущенный, прячет руку в карман сюртука, где она тут же начинает нервно теребить подкладку.
Евлампия Прокофьевна: Вы, Протасий Серапионович, весьма образно выражаетесь. В Институте нас учили, что чувства следует выражать сдержанно, подобно тому, как мы держим в руках тончайший фарфор – чтобы не разбить.
Протасий Серапионович (задыхаясь): но ведь фарфор… он так прекрасен, когда им любуешься! А мои чувства… они так переполняют меня, что я боюсь… боюсь, что они выплеснутся, как… как шампанское из бутылки!
Евлампия Прокофьевна (останавливаясь у статуи Аполлона): Шампанское, Протасий Серапионович, – напиток для празднеств. А наши чувства, полагаю, должны быть скорее подобны… хорошему чаю. Согревающему, но не обжигающему. И, разумеется, поданному в изящной чашке.
Протасий Серапионович (в отчаянии): но ведь чай… он так быстро остывает! А мои чувства… они горячи, как… как печь в русской бане!
Евлампия Прокофьевна (с легким смешком): Русская баня - место для очищения. А я бы предпочла, чтобы наши чувства способствовали скорее созиданию, нежели… распалению. Вы, случаем, не читали последний роман госпожи Марлинской? Там героиня так тонко описывает…
Протасий Серапионович (перебивая, с пылом): Я читал только одно – ваше имя! И оно… оно звучит для меня, как… как самая прекрасная мелодия! Как… как гимн!
Евлампия Прокофьевна: Гимн,Протасий Серапионович, – это нечто торжественное и общественное. А наши беседы, мне кажется, должны быть более частными. Как шепот. Или как… как секрет, который можно доверить лишь самому близкому человеку.
Протасий Серапионович (почти шепотом, но с надрывом): так доверьте же мне свой секрет, Евлампия Прокофьевна! Я готов хранить его, как сокровище! Как… как свою жизнь!
Евлампия Прокофьевна (вздыхая, но с улыбкой): Мой секрет заключается в том, что я весьма устала от столь пылких ваших сравнений. Не могли бы вы, ради моего спокойствия, сравнить меня с чем-нибудь… более земным? Например, вот с этим прекрасным кустом роз?
Протасий Серапионович (оглядываясь, ища куст роз): Розы? Ах, да! Розы! Они… они прекрасны! Но… но их шипы! Они могут… уколоть! А я… я боюсь боли!
Евлампия Прокофьевна (поворачиваясь к нему, с лукавым блеском в глазах): А я, Протасий Серапионович, боюсь… скуки. Но, быть может, мы могли бы найти золотую середину, чтобы ее избежать? Например, поговорить о погоде? Говорят, завтра обещают грозу. Не находите ли вы, что это весьма… волнующее предзнаменование?
Протасий Серапионович (взгляд его загорается): Гроза! О, да! Гроза – это… это стихия! Это… это страсть! Как мои чувства к вам, Евлампия Прокофьевна! Они бушуют, как… как молнии в ночном небе!
Евлампия Прокофьевна (прикрывает рот веером, но смешок прорывается): Молнии, Протасий Серапионович, – явление, которое, как правило, не способствует приятной прогулке. И, признаться, я предпочитаю, чтобы наши чувства были скорее подобны нежному дождю, который освежает, но не разрушает.
Протасий Серапионович (с энтузиазмом): Дождь! Прекрасно! Дождь – это слёзы. Слёзы счастья, которые я готов пролить от восторга, видя вас!
Евлампия Прокофьевна (слегка наклонив голову): Ваши слезы, любезный Протасий Серапионович, я надеюсь, будут слезами радости, а не от переизбытка метафор. Вы, случаем, не увлекаетесь поэзией?
Протасий Серапионович (с гордостью): Я увлекаюсь вами, Евлампия Прокофьевна! Вы – моя муза! Моя ода! Моя поэма! Мой мадригал!
Евлампия Прокофьевна (вздыхает, но в глазах мелькает искорка веселья): Поэма, Протасий Серапионович, а также и другие названия, что вы мне тут произнесли – это, как правило, произведения законченные. А наше знакомство, полагаю, только начинается. И, быть может, вместо того, чтобы сравнивать меня с природными явлениями, вы могли бы рассказать мне о своих увлечениях? Чем вы занимаетесь в свободное время, помимо сочинения стихов обо мне?
Протасий Серапионович (задумывается, потирая подбородок): Увлечения… Ну, я… я люблю… читать. Особенно книги о… о великих открытиях! И о путешествиях!
Евлампия Прокофьевна: О, путешествия! Это весьма интересно. Куда бы вы хотели отправиться, если бы представилась такая возможность?
Протасий Серапионович (мечтательно): Я бы отправился… к вам! В ваше сердце! Оно, я уверен, – самое прекрасное место на земле!
Евлампия Прокофьевна (сдерживая улыбку): Мое сердце – это не географическая точка, а скорее внутреннее состояние. И, чтобы попасть туда, не требуется ни корабль, ни карта. Достаточно… искренности. И, возможно, немного терпения.
Протасий Серапионович (с надеждой): Терпение! Я готов ждать вечность! Ради… ради одного вашего взгляда!
Евлампия Прокофьевна (останавливаясь у скамейки): Вечность – это, пожалуй, слишком долгий срок для первого свидания, Протасий Серапионович. Давайте же присядем. И, быть может, вы расскажете мне о своих любимых книгах? Только без сравнений с моими глазами или губами, пожалуйста.
Протасий Серапионович (с готовностью садится рядом, но тут же снова начинает): Книги… Ах, книги! Они так похожи на вас! Они открывают новые миры. Как вы открываете… мой мир!
Евлампия Прокофьевна (закрывает глаза на мгновение, затем открывает их и смотрит на него с легкой усталостью, но и с нескрываемым весельем): Протасий Серапионович, я начинаю подозревать, что вы не столько читаете книги, сколько вдыхаете их аромат, представляя, что каждая страница – это лепесток розы, а каждая буква – капля росы на нем. И, конечно же, эта роза – я.
Протасий Серапионович, смущенный, но не сломленный, пытается найти новую метафору, но на этот раз более приземленную:
О, нет, Евлампия Прокофьевна! Книги… они как… как хорошо приготовленный обед! Каждый кусочек… то есть, каждая глава… она так… так насыщает! И… и оставляет после себя приятное послевкусие! Как ваша улыбка!
Евлампия Прокофьевна (прикрывая рот веером, чтобы скрыть смешок): Обед, Протасий Серапионович, – это, безусловно, весьма практичное сравнение. Но, признаться, я предпочитаю, чтобы мои беседы были скорее подобны… легкому десерту. Изысканному, но не перегруженному. И, разумеется, без излишней сладости.
Протасий Серапионович (вздыхает): Но ведь сладость… Она так приятна! Как поцелуй!
Евлампия Прокофьевна (резко поднимает бровь): Поцелуй, Протасий Серапионович, – это… весьма интимное действие. И, полагаю, не совсем уместное для обсуждения в Летнем саду, в присутствии (Евлампия Прокофьевна оглядывается вокруг) статуй и прочих почтенных граждан.
Протасий Серапионович (покраснев до корней волос): О, простите! Я просто хотел сказать, что… что ваши слова… они так… так сладки для меня! Как… как мёд!
Евлампия Прокофьевна (с легкой улыбкой): Мёд – это, безусловно, полезный продукт. Но, как и все хорошее, его следует употреблять в меру. Иначе это будет приторно. А я бы предпочла, чтобы наши беседы были скорее подобны… глотку чистой родниковой воды. Освежающей и… и без примесей.
Протасий Серапионович (в отчаянии): Родниковая вода! О, да! Она так прозрачна! Как… как ваши глаза!
Евлампия Прокофьевна (вздыхает): Мои глаза, Протасий Серапионович, – это всего лишь орган зрения. И, полагаю, они не нуждаются в столь… поэтических сравнениях. Вы, случаем, не пробовали свои силы в живописи? Быть может, кисть поможет вам выразить свои чувства чуть менее метафорично?
Протасий Серапионович (с энтузиазмом): Живопись! О, да! Я готов нарисовать ваш портрет! И он будет прекрасен! Как… как вы! И я назову его… «Моя Евлампия, или Воплощение Совершенства»!
Евлампия Прокофьевна (прикрывает рот веером, чтобы
