Гудки.

Он проснулся от того, что за окном было темно, а телефон на тумбочке вибрировал и светился.

Третий час ночи.

Павел не любил ночные звонки. За двенадцать лет адвокатской практики он привык, что ночью звонят только с плохими новостями: клиенты в СИЗО, срочные обыски, ДТП с участием доверителей. Он протянул руку, глянул на экран — номер незнакомый, московский, но какой-то подозрительно простой, не из тех, что обычно у клиентов.

Он сбросил.

Повернулся на другой бок, попытался уснуть. Но сон ушёл. В голове уже закрутились мысли о завтрашнем заседании, о том, что забыл подписать одно соглашение, о том, что Катя, с которой встречался последние полгода, вчера обиделась на что-то и не ответила на сообщение.

Телефон снова пиликнул — уведомление о голосовом сообщении.

Павел чертыхнулся, взял телефон, открыл. И замер.

Голос в сообщении был знаком до мурашек. До холодка под ложечкой. До того самого ощущения, когда тебе двадцать пять и ты стоишь в ЗАГСе, а рядом — самая красивая девушка на свете в белом платье.

— Паш, привет. Извини, что поздно. Ошиблась номером, набирала подруге, а тут ты высветился. Я просто… шла мимо нашего дома. Помнишь, на «Аэропорте»? Тут яблони цветут, как тогда, когда мы только въехали. Вся аллея белая. И так запахло… Я остановилась и подумала: надо же, десять лет прошло, а они всё цветут. А мы… Ладно, прости. Спокойной ночи.

Голос оборвался. Павел слушал это сообщение снова и снова. Наверное, раз десять. Каждый раз ловя себя на том, что улыбается. А потом на том, что в горле ком.

Алёна. Его бывшая жена.

Они развелись пять лет назад. Прожили вместе семь лет — с двадцати трёх до тридцати. И разбежались так, как разбегаются многие: устали, исчерпали, перестали слышать друг друга. Он тогда строил карьеру, пропадал в судах и на встречах, приносил в дом деньги, но не приносил себя. Она ждала, терпела, потом перестала ждать, потом нашла кого-то — или сделала вид, что нашла, чтобы он ревновал, — а он не ревновал, потому что был занят. И однажды вечером, за ужином, она сказала спокойно: «Паш, я подаю на развод». Он тогда удивился, но не стал спорить. Подумал: «Ну, развод так развод. Поживём отдельно, остынем, может, сойдёмся». Но не сошлись. Разъехались, поделили квартиру (он оставил ей ту самую, на «Аэропорте», потому что чувствовал вину), и как-то само собой перестали общаться. Сначала редко, потом никогда. Только поздравления в мессенджерах по праздникам — и те сухие, дежурные.

Он не знал, как она живёт сейчас. Замужем? Одна? Есть ли дети? Он специально не лез в соцсети, не спрашивал у общих знакомых. Слишком больно было даже думать о ней. Он задвинул эту боль куда-то в дальний угол, завалил делами, встречами, новыми женщинами. И вроде бы жил. Успешно. Правильно. Без оглядки.

А тут — этот голос. Спокойный, чуть усталый, но тот самый. И эти яблони.

Он вспомнил. Июнь, они только купили квартиру, молодые, счастливые, без гроша за душой, но с огромными планами. Он нёс её на руках через порог — по традиции. Она смеялась и боялась уронить люстру. А потом они вышли на балкон, и внизу, вдоль всей улицы, цвели яблони. Белое облако, и запах такой густой, что кружилась голова. Алёна сказала тогда: «Это наш сад. Мы будем здесь стареть». Он поцеловал её в макушку и подумал: «Навсегда».

Павел отложил телефон и уставился в потолок. Сердце колотилось, как у мальчишки. На тумбочке часы показывали половину четвёртого. Спать было бесполезно.

Он встал, прошёл на кухню, налил воды. Стоял у окна и смотрел на ночной город. Где-то там, на «Аэропорте», сейчас спит она. Или не спит, тоже смотрит в потолок и думает, зачем отправила это сообщение.

Он взял телефон. Открыл диалог. Напечатал: «Лен, привет. Услышал твоё сообщение. Ты права, яблони — это сильно. Как ты вообще?» Подумал и стёр. Слишком официально. Слишком холодно. Или наоборот — слишком откровенно для третьего часа ночи.

Он лёг обратно, но уснул только под утро. И снились ему яблони. Белые, бесконечные, и она идёт по аллее в том самом платье, в котором была на их свадьбе.

Утром он проснулся разбитым. Кофе не помог, душ не помог, даже звонок секретарши с напоминанием о заседании не вернул в реальность. Он весь день ловил себя на том, что смотрит в телефон, перечитывает сообщение, слушает голос.

К вечеру он принял решение.

Он поехал на «Аэропорт».

Машину оставил за два квартала, пошёл пешком. Боялся, что встретит её. Боялся, что не встретит. Боялся, что она выйдет с другим. Боялся, что выйдет одна.

Яблони действительно цвели. Вся аллея была в бело-розовой пене, и запах стоял такой, что кружилась голова точно так же, как десять лет назад. Павел шёл медленно, вдыхая этот запах, и чувствовал, как оттаивает что-то внутри, замороженное годами.

Он дошёл до их дома — её дома. Постоял у подъезда. Посмотрел на окна — на шестом этаже горел свет. Она была дома.

Он не решился зайти. Просто сидел на лавочке напротив, смотрел на эти окна и вспоминал. Как они впервые вошли в пустую квартиру и валялись на полу, потому что мебель ещё не привезли. Как она учила его печь блины, и у него вечно всё пригорало. Как они ссорились из-за ерунды и мирились до утра. Как он уходил на работу, а она стояла в окне и махала рукой. Каждое утро.

А потом перестала махать.

Просидел он часа два. Стемнело. В окнах зажглись другие огни. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Обычный вечер обычного спального района.

Он уже собрался уходить, когда дверь подъезда открылась и вышла она.

Павел узнал её сразу. Те же длинные волосы, та же лёгкая походка. Только одета проще — джинсы, свитер, кроссовки. И лицо… лицо стало спокойнее, мудрее, что ли. Она шла с пакетом мусора к бакам, не глядя по сторонам.

Он встал. Сделал шаг навстречу.

Она подняла глаза и замерла.

— Паш? — голос дрогнул. — Ты… ты что здесь делаешь?

— Яблони смотрю, — сказал он и улыбнулся. — Ты права, они красивые.

Она смотрела на него несколько секунд, потом улыбнулась в ответ — той самой улыбкой, от которой у него когда-то подкашивались ноги.

— Ты получил моё сообщение? Извини, я правда случайно. Набирала Ленке, а тут ты в недавних высветился, пальцем промахнулась…

— Я рад, что промахнулась, — сказал он.

Они стояли посреди двора, и яблони цвели вокруг, осыпая асфальт белыми лепестками.

— Погуляем? — спросил он.

— Давай.

Они пошли по аллее, как когда-то. Молча. Потом она заговорила:

— Я замуж вышла. Два года назад.

У него внутри всё оборвалось. Но он постарался не показать.

— Хороший человек? — спросил он ровно.

— Хороший. Спокойный. Не пропадает на работе. Мы ждём ребёнка.

Она сказала это и посмотрела на него — с вызовом, что ли? Или с сожалением?

— Поздравляю, — сказал Павел. Голос не дрогнул. — Я рад за тебя, Лен. Правда.

— А ты? — спросила она. — Женился?

— Нет, — покачал головой. — Встречаюсь с одной. Но не серьёзно, наверное. Всё работа.

— Ты всегда работал, — тихо сказала она. — Это у нас и не сложилось из-за этого.

— Я знаю, — кивнул он. — Я тогда не понимал. Думал: ну работа, ну карьера, это же для семьи. А на семью времени не оставалось.

Она остановилась, повернулась к нему. В глазах блестели слёзы — или просто фонари отражались.

— Паш, зачем ты приехал? Прошло пять лет. У меня теперь другая жизнь.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Услышал твой голос и… понял, что не простил себя. За то, каким я был. За то, что потерял тебя. Я не хочу ничего менять, Лен. Я просто хотел тебя увидеть. И сказать… прости.

Она молчала. Смотрела на него. Потом покачала головой:

— Я давно простила. Ты знаешь, я злилась года два, наверное. А потом отпустило. Я поняла, что ты просто такой. Ты не мог иначе. Ты не виноват, что у тебя характер такой. Мы просто разные.

— Я исправился бы, — вырвалось у него. — Если бы тогда понял…

— Не надо, — перебила она мягко. — Не надо «если бы». Я счастлива сейчас. Правда. И ты будь счастлив. Ты заслуживаешь.

Она взяла его за руку — просто так, по-дружески.

— Пойдём, провожу до машины.

Они прошли до конца аллеи. Яблони кончились, начались обычные городские дома. У машины она остановилась.

— Не звони больше, ладно? — сказала она. — Не надо. Мне будет тяжело, если ты будешь появляться. А мужу моему — тем более.

— Хорошо, — кивнул он. — Обещаю.

— Прощай, Паш.

— Прощай, Лен.

Она повернулась и пошла обратно, в белую аллею. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом сел в машину и долго сидел, сжимая руль.

Домой он вернулся за полночь. Включил телефон, открыл голосовое сообщение, послушал в последний раз. Потом нажал «удалить». Подтвердил. Сообщение исчезло.

Он прошёл на кухню, налил воды. Посмотрел в окно — там, за стеклом, ничего не цвело. Только огни соседних домов и чёрное небо.

И вдруг он понял: ему легче. Впервые за пять лет — легче. Он увидел её, он сказал всё, он услышал, что она счастлива. И вина, которая сидела в нём все эти годы, отпустила. Не ушла совсем, но отпустила.

Утром он проснулся с мыслью: а ведь яблони цветут каждый год. И неважно, кто под ними ходит. Главное, что они есть.

Он написал Кате: «Прости за вчерашнее. Давай сегодня встретимся?»

Она ответила быстро: «Давай».

И день закрутился — заседания, звонки, встречи. Обычный день обычного успешного адвоката. Только внутри что-то изменилось. Стало тише и спокойнее.

Как будто гудки, которые звучали в нём пять лет, наконец замолчали.