Удивительное всё же существо — человек! Никогда и ничем не бывает доволен. И зимой ему много снега, и летом — много солнца. А уж про осень и весну — не говори… Переходные времена года — что может быть тоскливее и тревожнее? Слякоть, ветра, сырость, аллергия — бр-р-р…
Константин Даминов по иронии судьбы полностью оправдывал такое отношение к жизни. Он с охотой присоединился бы к афоризму: «Ничего нет вечного на свете, и никогда человек не бывает доволен тем, что имеет», — если бы знал его.
Но, увы, библейская простота этой мудрости была ему неизвестна. Точно так же, как неизвестен её автор — Шолом-Алейхем.
Да, наш герой оправдывал такое отношение к жизни. Но только в отношении погоды. Он действительно не любил переходные времена года — они выкачивали из него энергию. Зато лето и зима с их устоявшейся стабильностью были ему по душе: жар и холод словно переливали в кровь эликсир жизни.
Константин Даминов был человеком простым, прямым и постоянным. Постоянство словно предначертано было ему свыше: оно колокольным звоном отзывалось в имени — «Константин-тин-дин-дин» — и в фамилии, доставшейся от какого-то восточного предка и означающей «постоянный».
Константин Даминов всегда довольствовался тем, что имеет, не требовал от жизни многого, не стремился к новым знаниям и новым высотам. «Лишнего нам не надо, а насущное мы имеем» — таков был его жизненный девиз.
Он никуда никогда не торопился, не переступал никому дорогу, не рвался вперёд и не завидовал чужим достижениям. Его вполне удовлетворяла должность завотделом в центральной библиотеке. Книжный червь, библиотечная крыса — он за долгие годы работы полюбил лёгкий полумрак книжных фондов, сложный запах новой и старой бумаги и типографской краски, особое шуршание старых газет — усохшие и выцветшие, они словно вздыхали при каждом прикосновении. Любил вглядываться в загадочную вязь шрифтов — от нонпареля и петита до парангона и миттеля.
Но больше всего он любил отдел, которым заведовал: отдел редких книг, или, как его называли, музей библиотеки. Там, за матовыми волнистыми стёклами дореволюционной мебели, хранились фолианты, один вид которых навевал мысли о спокойствии, силе и вечности. В тиснёных кожаных и коленкоровых переплётах дремало Время. Казалось, что весь этот зал был создан, чтобы не потревожить его дремоты. Серые толстые ковры, тёмные гардины и маленькие столы работников словно шагнули из Средневековья. А сами работники — важные, молчаливые — напоминали гранильщиков алмазов: так сосредоточенно они сдували пыль с пожелтевших страниц и начищали до блеска металлические застёжки.
В музее всегда царили тишина и полумрак. Читатели туда допускались по особому пропуску: редкие книги абы кому не выдашь. Поэтому основными его посетителями были седовласые учёные старцы. Они приходили с портфелями, полными каких-то бумаг, долго раскладывали их на столах, ожидая заказа, а, дождавшись, благоговейно перелистывали древние страницы. Даминов готов был поклясться, что у всех — даже у тех, кто сидел к его столу спиной, — трясутся от вожделения руки и загораются алчным огнём глаза. Предмет страсти может быть разным: у кого-то женщина, у кого-то книга, — а суть и цель одна — обладание.
Окончив работу, испещрив сотней новых записей свои бумаги, маститые старцы возвращали заказ и уходили. Лица их выражали сожаление, даже отчаяние: так, наверное, Скупой рыцарь не в силах был расстаться со своими сокровищами, хотя точно знал, что завтра вернётся к ним снова.
Даминов наблюдал за избранными посетителями своего маленького царства вначале с интересом, потом с любопытством, потом с безразличием. Одни маститые старцы сменялись другими, тополь за окном последовательно обрастал листьями, потом гордо шелестел ими, потом сбрасывал и, наконец, воздевал к небу тонкие руки-ветви, а ничего не менялось в его, Даминова, постоянной жизни. Разве что взрослели дочери, они с женой старились, да характер у жены портился с годами. Она никак не могла смириться с тем, что её муж всего лишь заведующий отделом в районной библиотеке — и это его вполне устраивает.
— Соседка показывала фотографии, — роняла Диана словно невзначай за ужином. — Она так хорошо отдохнула с семьёй на курорте. Муж её выбил путёвку. Такая довольная, посвежевшая.
— Ну и хорошо, — улыбался Даминов, утыкаясь в тарелку с супом. — Молодцы.
— И-и-эх! — жена яростно придвигала к себе горчицу. И уже тихо, себе под нос, бормотала: "Блаженный. Я о чём, а он о чём. Хоть бы путёвку в профсоюзе выхлопотал за столько лет".
— Что? — переспрашивал Даминов. С годами он стал хуже слышать.
— Ничего. Ешь.
Как ни странно, жена любила своего «никчемушного», как она говорила, мужа. Ей, женщине деятельной и энергичной, нужен был объект для приложения своих сил, и тихий, безответный Даминов был идеальным объектом. Про такие отношения в народе говорят: крышечка пришлась к кастрюлечке.
Тихий-то тихий, но если разойдётся и заупрямится — с места не сдвинешь, не уговоришь. Поэтому и бормотала гневные слова жена себе под нос, чтобы не услышал, не вспыхнул.
А так, если подумать, — грех жаловаться. Золото, а не муж. Не пьёт, не курит, налево — ни-ни (правда, за зарплату библиотекаря налево особо и не сходишь), к родителям жены на дачу съездить, помочь — пожалуйста. Детей из школы встретить, в выходные на кружки, секции, в театр, зоопарк отвести — безотказно. Придраться не к чему. Двух дочерей обожает, для дома старается, с женой — душа в душу.
Хотя — стоп… Ох, не обманешь женское сердце. Бабьим нутряным чутьём чуяла: не всё в мужниной душе принадлежит ей. Какой-то укромный, заповедный уголок оставил он для себя, и нет туда входа никому. Как в песне: «А в терем тот высокий нет ходу никому».
Не соперница — нет. Это бы чутливая женщина поняла сразу. И это было бы лучше. С вражьей силой куда легче бороться, когда знаешь её в лицо. Но то, что было закрыто для неё в сердце мужа, не имело ни образа, ни названия. Просто закрытая наглухо дверка, в которую он, как Алиса из Страны чудес, всегда мог спрятаться.
А кто знает, что за этой дверью?.. Может быть, именно там неясные мечты, свалявшиеся под грузом быта в один большой неряшливый ком, высвобождались из своих оков? Обретали стройность и чистоту и сияли тонким, застенчивым светом, как зимние звёзды? А может быть, там была просто пустота, словно чёрный глаз колодца, в который глядит уставший и жаждущий путник? Кто знает?..
Диану всё это раздражало до безумия. Но, повинуясь тому же нутряному чутью, она понимала: лучше не ломиться в наглухо закрытую дверь. В конце концов, не дворец ведь за ней, а всего лишь крохотный чуланчик воображения. Ну и пусть благоверный прячется изредка в нём, раз его душеньке так угодно. Главное, что в целом всё было крепко и благополучно.
...Почему-то на излёте зимы ему становилось особенно грустно. «И жаль зимы-старухи» — с детства знакомые строки звучали по-новому. Он знал, что в жизни его всё будет постоянным, разве что в который раз зимний пейзаж за окном сменится весенним. И всё же в эти последние февральские дни, когда воздух становился по-особенному прозрачным, неудержимо тянуло в лес, на природу. Не в мае, когда лес тут и там был прошит туристами с их неизменными шашлыками и вопящими детьми, а сейчас, когда рыхлый голубоватый снег ещё хранил в себе зимнюю тайну. Но уже слабели ледяные объятия, и тайна прорывалась сквозь них синими, как небо, подснежниками, тоненько звенела в воздухе: «Это я — жизнь!» И в ответ ей сотнями голосов отзывались снегири, синицы и вездесущие весёлые воробьи.
Но именно в это время грусть становилась отчётливой и затопляла сердце. Причудливое воображение всегда представляло февраль в виде... врача-патологоанатома. Стоит патологоанатом на границе двух миров: гуманная суть его профессии служит живым, а работает он с миром мёртвых. Так и февраль: занёс ногу над порогом весны, а шага не сделал. Так и замер в нерешительности — и от неё становилось больно на душе.
— Простите, вы меня слышите?
Даминов поднял голову. На него в упор смотрела молодая девушка. Он не поверил своим глазам: в отделе редких книг она была как весенняя прогалина в февральском лесу. Ему показалось, что пахнуло фиалками.
— Мне нужна…
Он плохо расслышал, что она сказала. Кажется, попросила какой-то латинский фармакологический словарь XIX века. Все его действия были как во сне — верными, отточенными, но автоматическими: взглянул на читательский билет — хм, кандидат биологических наук, Дина (везёт же ему на это имя) Ташиева, — зафиксировал данные, сам снял с верхней полки толстенный коричневый том.
— У окна вам будет удобнее, там светло, — собственный голос прозвучал глухо и хрипло. — Книга тяжёлая, я помогу.
Он водрузил книгу на стол, удостоверился в прочности стола и стула. Девушка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу — ей было непонятно, отчего высокий нескладный человек всё ещё топчется около стола. Три седовласых профессора за соседними столами тоже оторвались от своих записей и воззрились на него. Он вернулся на своё место.
Луч февральского солнца, прямой и яркий, вспыхивал на её каштановых волосах, рубиновой каплей горел в мочке маленького уха, розовел в бледных длинных пальцах. «Сильные, — подумалось ему. — Руки врача или музыканта. А может, так и есть? Мало ли было врачей-пианистов».
[justify]Он вспомнил дочерей-погодок. Диана определила их в музыкальную школу, когда им не было ещё и пяти. И всякий раз музыкалка была мучением. У них были маленькие пухлые руки с короткими пальчиками, игра давалась тяжело. Девочки отчаянно сопротивлялись, называли музыкалку «мучикалкой», но Диана, привыкшая любое дело доводить до победного конца, очевидно хотела сделать из них вторых Рахманиновых и Рихтеров. Робкие попытки Даминова возразить, что, может быть, дочерям это совсем не нужно, отметались на корню. В конце концов девочки, отмотали семилетку и сдав экзамен на «отлично», торжественно захлопнули