Мне почти двадцать. Если верить календарю, сейчас декабрь. Жара в комнате липнет к коже, как вторая, пропитанная потом рубашка. Ребёнок плачет. Это его работа. Моя — заставить его замолчать. Бутылочка пуста. Вода в кастрюле холодная. Его зовут Лео, хотя это имя произношу только я. Весит три килограмма. Знаю это, потому что весы затряслись, когда встала на них, держа его на руках. До него сорок восемь. Цифры — единственное, что кажется настоящим.
Кожа на пальцах стерлась от бесконечной стирки его вещей в раковине. Вода всегда холодная — он отключил горячую, чтобы сэкономить. Провожу большим пальцем по потрескавшейся коже. Не чувствую. Уже нет. За глазами — тупая, давящая боль; она там уже три недели, с той ночи, когда он никак не мог перестать плакать, поняла, что совершенно бесповоротно одна. Окно выходит на кирпичную стену. Иногда прижимаю лоб к холодному стеклу и представляю, что по ту сторону — другой мир.
Достаю пачку сигарет из кармана его пальто. Оставил его прошлой зимой. Пачка мягкая, смятая. Вытаскиваю одну. Погнута, но не сломана. Руки дрожат, когда пытаюсь, как он, зажечь её зажигалкой без газа. Искры пляшут, отказываясь становиться огнём. Плач ребёнка прорезает воздух — остро и резко. Зажимаю сигарету губами и делаю вид, что курю. Несуществующий отблеск огня отражается в тёмном окне. В нём — моё лицо. Бледное. Опустошённое. Чужое.
Зажигалка искрит. Роняю её на пол. Сигарета в губах, как флаг капитуляции. Не двигаюсь. Стою и слушаю крик голода моего сына, своё дыхание, далёкий вой сирены, петляющий между городскими улицами. Боль за глазами разливается медленным приливом. Кирпичная стена в окне расплывается. Плач стихает. Или это я. Думаю о числе двенадцать. О его форме. Потом остаётся только тишина и вкус выдохшегося табака.
Больше не чувствую пола под ногами. Стою. Но опоры нет — только падение без движения. Лбом прижалась к холодному стеклу. Жара отступает. Плач проваливается, становится далёким эхом. В ладони сигарета — мёртвое, сморщенное крыло насекомого. Разжимаю пальцы, и она уходит вниз, вниз, в серое. Ловить нечего. Она продолжает падать, присоединяясь к тому, что уже не поймать.
Вижу стрелку весов, дрожащую между цифрами. Пятьдесят один. Три. Сорок восемь. Пытаюсь почувствовать его вес — тёплую реальность тела, — но он ускользает, становится ещё одним нерешенным числом. Боль исчезает, уступая место огромной пустоте, похожей на покой. Это та тишина, за которой гналась. По которой тосковала, когда знала только плач. Она не отпускающая. Окончательная. Щелчок закрывающейся двери. Гаснущий свет.
Кирпичной стены больше нет. Комнаты нет. Окна нет. Только форма числа двенадцать в моей голове, а потом и она растворяется в сером. На мгновение думаю об имени. Кирилл. Форма слова есть, но смысл распускается, как нить, вытянутая из ткани моего мира. Я — никто. Я — нигде. Я — незажжённая сигарета, вечно падающая в бесконечной тихой тьме. А потом и этого нет.
Мне семь. Может, восемь. Календарь на стене с облупившимися краями, улыбающийся мультяшный кот — март. Не помню март. Не помню кота. Помню только ложку в руке и то, как металл впился в ладонь, когда он схватил меня за запястье. Каша была холодной. Плач — громким. Дверь — запертой. Его ключ скрежетал в замке снаружи, звук, похожий на камень, скребущую о стекло. Время измеряется этими звуками. Скрежет ключа. Щелчок замка. Тяжёлый удар его ботинок. Тишина после.
Теперь я сделана из тишины. Живу в промежутках между звуками. Дышу, когда он выдыхает. Двигаюсь, когда он отворачивается. Тело — вещь, которую ношу, пустая оболочка, привыкшая к боли, ноющая от голода, не имеющего отношения к еде. Руки в шрамах от батареи. Колени в корках от пола. У меня есть имя, но это тайна, запертая за зубами, гладкий плоский камень на языке. Если скажу его — оно сломается. Сломаюсь и я. А я не могу быть слабой. Пока нет.
Окно в комнате выходит на ржавую пожарную лестницу. Иногда вижу голубей — серых, жирных, с грязными перьями. Они дерутся за корку хлеба — вспышка крыльев и резкие, злые крики. Понимаю драку. Понимаю голод. Прижимаюсь к стеклу — холод не спасает. Смотрю. Жду. Чего — не знаю. Чтобы ключ перестал скрежетать. Чтобы ботинки перестали бить. Чтобы тишина перестала быть клеткой.
Снова цифры. Не те, что на весах. Другие. Те, что на счёте за электричество, который он оставляет на столе, те, что в красных чернилах внизу страницы. Он указывает на них пальцем — толстым, пожелтевшим. Орёт. Слова — всего лишь звуки, но злость — вещь, которую я чувствую на вкус: металлическую, кислую, в глубине горла. Киваю. Не плачу. Плач — роскошь, которую не могу позволить. Слабость он бы сломал, как сломал ручку у чайной чашки с маленькой розой сбоку. Смела осколки — каждый был крошечной звездой с острыми краями в совке. Один оставила. Сейчас он у меня в кармане — маленькая, тайная точка боли.
Сегодня ключ не скребёт. Слышу голоса в коридоре — тихие, напряжённые. Среди них — женский, непривычно высокий. Потом дверь открывается — и это не он. Люди в форме, с суровыми лицами. Ботинки не бьют. Они не кричат. Говорят мягко, осторожно, как будто подходят к испуганному животному. Это я. Отступаю, накидываю пальто на голое тело, рука в кармане сжимает острые края осколка чашки. Тишина, которую они приносят, хуже его шума. Их тишина задаёт вопросы, на которые я не могу ответить.
Одна из них опускается на колено. От неё пахнет необычно незнакомо.
— Всё в порядке, теперь ты в безопасности.
Слова ничего не значат. Безопасность — это комната с запертой дверью. Безопасность — это предсказуемый скрежет ключа. Безопасность — это тишина, которую я знаю. А эта новая тишина — огромный, пугающий океан. Качаю головой. Осколок впивается в ладонь — маленькая, острая точка реальности в мире, который распадается вокруг. Другой мужчина говорит в рацию. Слышу своё имя — тайное имя, запертое за зубами, — произнесённое вслух в тихой комнате. Я ломаюсь.
Меня сажают в машину. Окна чистые. Вижу город — размытое движение света и цвета, которое раньше видела только сквозь грязь своего окна. Это слишком. Слишком ярко. Громко. Закрываю глаза. Чувствую гул двигателя — вибрацию, идущую от подошв обуви внутрь. Снова оболочка, пустая вещь, которую перевозят из одной клетки в другую. Осколка чашки больше нет. Женщина берёт руку и разжимает пальцы — его прикосновение мягкое. Оборачивает мою кровоточащую ладонь белой тканью. Не сопротивляюсь. Нечем.
Новое место белое. Белые стены. Полы. Простыни. Нет цифр, красных чернил, мультяшных котов. Окно, но оно выходит на газон — зелёный, идеально подстриженный. Другие дети. Смеются. Играют с мячами и скакалками. Лица открытые, не испуганные. Смотрю на них из дверного проёма своей комнаты — призрак в доме живых. Женщина с добрыми глазами и мягким голосом приносит еду на подносе. Тарелка яркая. Морковь. Горошек. Кусок курицы. Тыкаю в неё вилкой. Не голодна. Никогда не голодна. Сосуд для пустоты.
Годы проходят, как страницы книги. Не читаю. Учусь копировать выражения лиц. Говорить правильные слова. Улыбаться, когда ждут улыбки. Пустота внутри остаётся — холодная, пещерная комната, куда не проникает свет. Дают новое имя. Говорят, что прошлое — это история, которую мы рассказываем себе сами, и я могу написать новую. Новую историю. У меня есть только одна. Написана на коже — в шраме на ладони, в том, как вздрагиваю, когда хлопает дверь. Называют прогрессом, когда проживаю целый день, не оглядываясь через плечо. Называю это выживанием.
Мне семнадцать. Говорят, скоро смогу уйти. Есть работа. Мою посуду в закусочной. Вода горячая. Пар запотевает маленькое зеркало над раковиной. Вижу своё лицо — бледное, овальное пятно. Иногда думаю: в зеркале я или отражение девушки которую хотят видеть. В работе хороша. Тихая. Эффективная. Руки всё время в горячей воде — красные и мокрые, но чистые. Нет цифр на счетах. Нет скрежета ключа в замке. Звон тарелок, шипение гриля, бесконечный прилив и отлив чужих людей. Почти свободна. Почти целая.
Есть комната над пекарней. Пахнет дрожжами и сахаром. Есть кровать. Окно, выходящее в переулок. Кот — бродяга с одним ухом, появился однажды ночью и больше не ушёл. Назвала: Камень. Тяжёлый и тёплый, когда спит у меня на груди, маленький, мурлыкающий вес против пустоты. Работаю. Возвращаюсь домой. Кормлю Камня. Сижу у окна и смотрю в переулок. Жизнь. Тихая. Безопасная.
Иногда, глубокой ночью, просыпаюсь, задыхаясь, с призрачным вкусом выдохшегося табака во рту и эхом детского плача в ушах. Мне почти двадцать. Календарь на стене говорит, что декабрь. Жара в комнате липнет к коже, как вторая, пропитанная потом рубашка. Ребёнок плачет. Это его работа. Моя — заставить его замолчать. Смотрю на свои руки. Не мои. Призрака. Девочки, которая умерла в семь, в восемь, в семнадцать, в двадцать. Закрываю глаза и позволяю тьме забрать меня. Тьма знакома. Окончательная. Тихая. Не борюсь. Позволяю накрыть холодной, мягкой волной. Наконец. По-настоящему. В покое. Без боли за глазами.
