Воздух был плотным, удушливым. Тот, кто зависел бы от дыхания, смог бы провести в нём свободно лишь пару минут, а вот дальше было б уже тяжелее – он стал бы задыхаться. Тот, кто был разумен, мог бы сразу почувствовать тяжесть каждого вдоха и мог бы экономить воздух, и дышал бы мало и тихонько...
Но и тогда долго не протянешь.
Это было удушье пустоты и немоты, которые не ведомы были в полной мере тем, кто зависел бы от дыхания и открывались всем своим бесстыжим телом только тем, кто был к живущим безразличен. Ну и гостям этих безразличных существ.
Ступать по выжженной земле было даже приятно – напоминала рабочие будни, создавала какое-то ощущение безопасности и привычности. Конечно, разница оставалась и разница заметная: ведь эта выжженная земля бла не землёй конца, она была землёй истока. Из выжженой пустоты пришла жизнь, в неё и уйдёт!
Но когда идёшь думать необязательно, можно просто идти. Идти и не думать о различиях дорог и безжизненной пустыни.
Солнца здесь тоже не было. Был мерцающий зеленоватый свет вечности – под его властью всё казалось почти призрачным, каким-то нереальным. Был и плюс – в зеленом свете вечности не так страшно и затхло выглядела выжженная земля.
Всё было здесь привычно. И безжизненность, и зеленоватый отблеск, и тишина – не та, которая блаженна, а которая оглушает и оставляет чувство негаснущей тревоги – и даже белое тело, лежащее на том же месте, что и в прошлый раз.
Тело без людского привычного ужаса и стыда, различий – просто форма, образ.
– Эй, – зову негромко, а то как-то неловко в этой плотной тишине шуметь. Да и сил тратить не хочется. Мне, конечно, воздух тоже не нужен, но я всё же в этом измерении не обретаю, здесь живут только эти… титаны, чтоб их
Нет ответа. Прикидывается? В обмороке? В тишине? Да кто их, могучих, разберёт! Чем проще форма, тем она сильнее. Чем сильнее – тем, откровенно говоря, дурнее. У меня вообще есть теория, что с самого начала всего живого прошло так много всего, что разум у могучих помутился. Вот и обалдели совсем…
Ослабели в своём могуществе, да с течением жизни. Могло быть такое? Могло. Может и случилось – не знаю.
– Эй, я здесь! – снова зову я, уже громче. Приличия, конечно, нужно соблюдать, но у меня дела. Я не могу стоять две эпохи над белым телом, которое не решается со мною заговорить. А всё же звало!
Для верности жду ещё мгновение и уже решительно пинаю чёрным сапогом по белизне сосуда, хранящего не то привычное, которое и деть-то некуда. Не то и правда великое.
– Да чтоб тебя! Очнись сейчас же!
Белая груда слабо шевелится. Ну ещё бы – через жирочек гордыни, нарощенной эпохами, мой сапожочек легко пробивает. Краска, правда, слегка слезает от таких упражнений, но иногда сам факт того, что ты пнул лежачего, хоть и гадостен, а сладок!
Ну вот, зашевелилось… повернулось со всей своей страдающей, о, это неизменное страдание! – мордой, застонало, разрушая оглушающую страшную тишину.
– Помоги…помо-ги…- захрипело тело и в драматичном, каком-то сильно уж неестественном жесте, отшвырнуло уродливым жестом руку от груди. Темнело и пульсировало на руке узкой полоской. Опять двадцать пять! Сто эпох тебе в ноздри!
– Опять драматужничаешь? – у меня нет обязанности жалеть всех и каждого, это, так сказать, мой профессиональный выбор, который, однако, не распространяется на самопровозглашённых артистов. – Не надоело, а?
– Мне плохо… – стонало тело. – Я умираю!
– Это уж мне решать, - напоминаю я. – Ну что ж такое? Пятый раз за век!
– Четвёртый, – мрачно поправляет тело, решив, видимо, что точность важнее умирания.
– Пятый-пятый, у меня всё как в банке, а то и надёжнее, – усмехаюсь я без всякой злости, – ну и чего ты хочешь? Чтобы все вокруг заголосили? Заохали, да зарыдали! Ещё бы, у нас Время вскрылось! Пятый раз истекает за век кровью! Ой-йо! Тьфу, то есть не кровью, а вот этим вот…
На самом деле. Мне жаль, до обидного жаль, истекающее, впустую льющееся на эту чёртову выжженную пустоту время. Кому-нибудь оно могло бы пригодиться. У меня много подопечных, которые всегда жалуются на одно и тоже – нехватку времени. Кому-то не хватило времени сказать что-то, кому-то что-то увидеть, а кому-то что-то закончить, но что я могу? Только развести руками и сказать, что ничего не могу изменить. А тут на тебе – преступное, иначе не скажу – разлитие времени! И куда? Да никуда. Шипит, змеиные воронки оставляет в песке, а всё – проходит время!
– Пусть пятый, – сдаётся Время, – мне плохо! Не видишь разве?
– Это мне плохо! – огрызаюсь я, переступая через полную белую руку, – здесь и дышать нельзя!
– А тебе надо? – Время забывает, что ему плохо, смотрит с любопытством.
– Нет, – признаюсь я, – не надо, и никогда не надо было, но здесь всё равно паршиво и нечем дышать, ясно тебе?
– Плохо мне! – Время теряет интерес ко мне, закатывает глазищи, стонет с пафосом и драмой.
– Не верю! – я опускаюсь на колени, пачкаясь в мерзости пустынного песка, но куда уж теперь жаловаться? Эти титаны всё равно не умеют оставлять в покое свои мысли, если им взбрело в голову, то вынь требуемое. Проще уже не спорить, не отбиваться, а привести в чувство и поработать там, где мне работы не назначалось в принципе.
Но что делать? Раньше начнём – раньше закончим.
Сажусь удобнее, достаю из карманов плаща чёрную шёлковую ленту. У меня всегда есть с собой, с моей службой надо вообще готовым быть ко всему – кому-то, кому рано ещё, перевязать, а кому-то, как говорится, наложить гипс на шею, если по своей воле не пойдёт!
Руки знают движения лучше, чем разум успевает сосредоточиться. Тут перехватить, тут плотнее, тут ослабить – узел на два раза. Время больше не течёт годами, лежит, постанывает от пережитого.
– Всё! – докладываю я, – пациент скорее жив, чем мёртв, а посему позвольте откланяться.
Тело оживает слишком быстро для того, кто играет роль больного.
– И что, всё?
– А чего тебе ещё? – э то уже что-то новенькое. Откровенно говоря, можно было и с лентой не возиться, разницы всё равно нет. Время умеет останавливать время и уж со своей ручкой справилось бы. Я и без того оказываю внимание, находясь здесь, да и трачу ресурсы!
– А спросить о причине? Посочувствовать? – Время скулит и жалится. От этого даже тошно. Не люблю плакс, не люблю хлюпиков. Конечно, иной раз и мне кого-то жаль, вот прямо до слёз жаль. Но плакать я не умею, могу только утешить словом. А вот плакс не выношу! Свалилось на тебя несчастье? Терпи или молчи! Борись или умри. А скулить и ждать, когда кто-то придёт и поможет? Ну уж нет! Это не ко мне. Такие сразу мимо. Жалости они не вызывают, одно отвращение только. Да и вообще, чего они добиваются своими слезами? Реальной помощи? Так спроси! Спроси, глядишь – помогут. А так, скулить, ожидая, что кому-то твой скулёж надоест и он предложит помощь – это уже свинство!
– Какое тебе посочувствовать? – интересуюсь я. – Это мне надо посочувствовать! Мне! Я здесь за всех и для…
Осекаюсь. Ну хорошо, не для всех. Но слово, как говорят люди, не воробей. Если честно, ничего не воробей, кроме воробья, но да ладно, поздно уже.
– Не для меня! Не для меня! – Время, как и ожидалось, даже перестаёт скулить и радуется тому, что есть за что зацепиться. – Вот видишь, для всех, но не для меня!
Я отступаю на шаг, отряхиваюсь с нарочито беззаботным видом.
– Это же так, фигура речи, – конечно, оправдание слабое, надо было лучше следить за словами, но теперь-то уж что? Принимай по полной, как говорится!
– Речи? – Время грохочет и радуется возможности высказаться всласть. – Речи? Той речи, что зародилась лишь после меня? Той речи, которая без меня бы ничего…
– Я тебя не заберу, – остерегаю я. – Не пытайся даже. Тебе нельзя умереть.
Всё это мы проходим не в первый раз. В первый, конечно, было жутко. Мною было сказано много в тот раз, много предложено, много слов пролито в утешение. Со второго и третьего стало приходить раздражение, чтобы потом уступить место пониманию: Время скучает! Время лжёт, говоря, что не хочет существовать, потому что так вокруг него начинают суетится. До меня это была Жизнь, потом Жизнь устала. Какое-то время, пока меня не допустили до этих земель, бегала вокруг Времени Любовь, меняясь со Скорбью. Теперь заглядываю я, пока остальные тактично и не очень слились.
Мне же уже некуда деваться. Я – Смерть. И Время говорит, что не хочет больше существовать и просит, чтобы я приняла его. Но как мне его принять, если его создало не материальное? Как мне его принять, если оно, на деле, не относится к моим объектам? Его нельзя ранить, его нельзя даже убить в моём мире…а в этом, пустынном и выжженном, скорее я смертный объект, чем оно. Это не моё пространство, не простор для живых.
[justify]– Все мои близкие и друзья, все вокруг мертвы! – Время в который раз обводит пустыню рукою. Оно полно горя, может быть, даже не притворного.
