Я знаю что в этих песках. Здесь уснули, навеки развоплощённые за ненадобностью, Старые Боги, Старая Мораль, Первые Имена, Первый Родитель, Наивность… и многие, наверное, ещё. Теперь по ним можно лишь ходить. Они стали безжизненной пустыней, остались лежать под зеленоватым светом местного солнца.
Кстати, тоже начинающего обращаться в песок ничтожества.
– И что? – интересуюсь я. – У многих умирает окружение. Вот, например, известен мне один царь, у которого умер отец, потом жена, сын, его друг…
– Наконец, и он сам? – ехидничает Время.
Молчу. Люди легко умирают. Особенно просто это даётся царям, у которых нет опоры, которые ушли слишком далеко от своих же подданных, углубились в безумные идеи, пусть и великие на три раза, но непонятные для большинства. Большинство людей не тактики и не стратеги, они хотят хорошо жить и вкусно есть, хотят мирного неба и теплого дома. Великие цари, уйдя в свои мечты о будущем, забывают об этом.
Впрочем, не только в царях дело.
Помню идейников. Страшное было время, кровавый то был урожай, хотя и интересный. Каждый – достойный собеседник. Каждый – потрясающий философ. Они спорили до хрипа и друг с другом, и меж собой, что же лучше – демократия абсолютная или умеренная? Может ли быть тирания оправдана заботой о свободе народа? Может ли народ быть свободным с момента, когда пожелает быть свободным?
И ни слова о хлебе для этого самого народа.
Между прочим, победил тогда тот, кто этот хлеб народу раздал, кто вернул в смятённое время величие…
– Ты не можешь умереть, – напоминаю я, – законы моего мира и моей власти не для тебя. У тебя нет формы, нет лица, нет имени. Всё, что ты хочешь, доступно лишь при существовании этих факторов. Всех вместе, слышишь? Ты можешь сколько угодно резать не свою плоть, она всего лишь сосуд. Я не приду.
– Мне плохо, – жалуется Время. – Мне одиноко. Неужели ты не можешь понять?
Огромные глазищи смотрят со слезой, моргают так жалостливо!
– Могу, – соглашаюсь я, – но я не могу этого изменить для тебя. Есть законы, мои законы. И твои. Ты в этом мире. Ты из титанов, то есть тех, кто выше людей. Уже не так важно и почему выше, временем ли появления или силой – но выше. Ты – вечность, я – времянка.
– Красота умерла, – Время не слушает. Оно не хочет слушать. Может быть надеется на то, что мне надоест его слезливое причитание и я прибью хотя бы форму? Это не даст свободы, но это даст передышку – пока вечность восстановит…
– Красота не умерла, она просто не принадлежит больше миру великих, теперь она с миром меньших, то есть, живых, – возражаю я. – У людей много красивого, а здесь… здесь, уж извини, погано. Красота достигла здесь своего предела и ушла.
Впрочем, уход её был заметен сразу. Краски пропали, пропала жизнь, пропал смысл.
– Грёзы ушли, – жалуется Время, – теперь не с кем говорить. Сны пустые, тёмные.
– Грёзы нужны людям. Они не могут преодолеть барьер небес и подземного царства, так пусть хотя бы в мечтах и снах…
– А я?! – грохочет Время и даже вскакивает. Полное белое тело колышется словно море. – А Я? Что мне твои люди?
Молчу. Я чувствую, что придётся сказать правду, но пока не хочу доходить до этого. Давно надо было её вскрыть – лишь раз, один раз, но для этого нужно мужество. А если вопрос откладывался, то. Вроде бы, и говорить не стоит, так?
Время не получает ответа, сдаётся. Ему тяжело стоять, оно опускается на безжизненность.
– Ушла Радость, – бубнит Время, – и даже Горе. Говорят, служат по контракту.
– Служат, – подтверждаю я, – и служат днём и ночью.
– Людям, конечно?
– Им. Радость осталась прежней, а вот Горе, скажу честно, прибавило в весе.
– И даже Ужаса нет – Время не хочет знать про успех товарищей. Оно хочет убедиться в своём несчастье, умыться им, как ледяной водой.
– На подряде, – признаюсь я, – по большей части дремлет, но когда надо – пашет будь здоров.
– Других не помню, – признаётся Время, – давно уж никого не вижу, вот и не помню. Неужели это всё, конец?
В голосе надежда.
– Не конец, – поправляю я, – просто забвение. Краткое, по сравнению с твоим существованием. Очень краткое.
– Расскажи ещё о ком-нибудь, – просит Время, уже без слезливости, а спокойно. Может быть, примиряется, что в этот раз не вышло. Это тоже уже пройдено. Сначала слёзы, потом гнев, затем смирение и до следующего раза. Может быть, оно думает, что в другой раз получится? Не знаю, но, по крайней мере, не придётся открывать правду.
– О ком? – я пожимаю плечами, – Трудолюбие работает без смен, за себя и того парня, Жизнь ищет помощников, а Милосердие в основном на фрилансе – по заказу работает, зато на удалёнке, а не шатается как я, неизвестно где.
Нет, в этот раз что-то не так.
– А я? – снова спрашивает Время. В заточении даже титаны походят на обычных людских детей. Наивные, капризные. – Что со мной? Когда придёт моя свобода? Мне надоело, я здесь на привязи. Я не могу уйти к людям, я не могу уйти. Я здесь, всегда только здесь. И одиночество, вечное одиночество. Поговорить не с кем, посмеяться тоже. Поплакать не для кого. Только песок без жизни из перемолотых за ненужностью товарищей и сходящее в небытие солнце! Даже ненастоящее!
– Такова твоя участь, – мягко замечаю я, – это плата за…
– Я не хочу ничего платить! На мне нет преступления! – в этот раз моё утешение не помогает, а взрывает в новом приступе бешенства Время. Оно вскакивает, бегает, носится по безжизненному песку, не доступному никому, кому может быть и было бы интересно сюда прийти. – Не хочу! Хочу тишины. Хочу смысла! Хочу уйти!
– Попроси, – сдаюсь я, – попроси у создателя.
Что ж, они так делают. Те, кто больше не может. И те, кто в немощи ещё не перестал верить. Надо просить того, кто тебя явил, помочь.
– А я не прошу? – иронически спрашивает Время. – Прошу тебя послать, а ты мне… бинты!
Оно с отвращением сдёргивает чёрную ленту. Лента падает в безжизненный песок страшной чёрной змеёй. Я не делаю никакой попытки её поднять. Пусть лежит. Это след моего присутствия.
И той правды, которую придётся сказать.
– Прошу и прошу, прошу раз, другой, тысячу. Мне не жаль слов и слёз, мне жаль отчаяния и чувства безысходности! – Время не плачет. Время в мрачном отуплении надежд, и это ещё хуже. Лучше уж слёзы, те, по крайней мере, высыхают. – И знаешь что? Тишина! Создатель тут больше не живёт! Скажи, он тоже ушёл к людям?
Я молчу. Отвечать на этот вопрос нельзя. Во-первых, я не знаю. Во-вторых, любой ответ будет плох. В-третьих, моё ли дело рассуждать о том. Куда и с кем ушёл Создатель?
– Не скажешь, да? – Время усмехается, – ну конечно, в молчании и есть ответ! Все бросили меня! Все!
– Ты молишься не тому Создателю, – отвечаю я. Мой голос звучит очень тихо, я даже надеюсь, что в приступе бешенства Время не услышит его, но куда там! Здесь тоже тихо и слышно всё. Всё, кроме смысла и надежды.
– Что-что? – Время удивлено. А может быть даже напугано. – Хочешь сказать, что мой создатель…
Оно доброе. Всегда было добрым.
– Нет, – спешу успокоить я, – тот, о ком ты думаешь, взял лишь идею. Идею, слышишь? И испортил её, использовал в борьбе, во зле. Но не он, нет.
Время успокаивается. Ему кажется, что самое страшное позади. Оно ошибается. Могучие всегда легко ошибаются, потому что слишком самолюбивы и не могут даже мысли допустить о том, что кто-то, кого они сами сочли за слабость, могут иметь власть.
– Тьфу на тебя! – выдыхает Время, – ну? Архистратиг? Архангел?
– Человек, – возражаю я. – Твой создатель Человек. Ты было и раньше, но для бессмертия высших сил, ты было не нужно. Ты осознало себя с Человеком. Человек испугался тебя, Человек увидел в тебе бога, Человек…
– Молчи! – Время кричит, Время в ужасе. Неестественные зеленоватые пятна идут по лицу и всему белому телу. – Молчи, погань!
– Молиться надо создателю, – напоминаю я, – я тебе на него указываю.
Время качает головой. Оно оскорблено. Оно – такое великое, такое страшное и тут… человек! Можно ли придумать более издевательскую насмешку? Можно ли сильнее унизить?
Мне страшно от гневной тишины осознания, я пытаюсь что-то сказать, но Время останавливает меня:
– Убирайся.
– Послушай, я…
– Убирайся! – оно срывается на крик, истеричный и злой, полный слёз крик. – Убирайся, и не смей приходить! Убирайся!
[justify] С радостью. Здесь и правда
