КН. Глава 14. Босиком по углям чистилища.

 

Глава 14. Босиком по углям чистилища.
Воробышек появилась на свет в сточной канаве. Мать её бросила сразу и поэтому крошка была вскормлена чем попало и выращена в сомнительном заведении. Но её несчастья только начинались. В три года она потеряла зрение и только в семь лет обрела его снова. Четыре года полной слепоты ребёнка в самый пик созревания его личности! Впоследствии, из-за того, что жила в том самом нехорошем месте, ей запретили учиться в школе. Ещё позже, подростком, вместе с отцом, бродячим музыкантом, она подрабатывала уличной артисткой, хотя и не знала никогда нотной грамоты, всегда заучивала слова и музыку наизусть. Со слепого детства своего воробышек буквально видел свои песни и понимал, что хотя талант у него и невелик, зато сердце большое. Через него он и воспринимает мир, каков он есть на самом деле. Главное всегда оставаться страстной, искренней и упорной душой, тогда попадание в любую аудиторию будет практически гарантировано. А нескончаемые беды надо научиться превращать в катализаторы своих успехов. Даже впоследствии смерть своей двухлетней дочки. Первое прозвище у неё было «ласточка трущоб», затем просто Пиаф - воробышек. На самом деле она всегда оставалась бедной и несчастной девочкой с пониженной социальной ответственностью, желающей просто выжить. Детская слепота научила её главному жизненному правилу, которое она с тех пор всё время пыталась донести миру: «Только путешествие сквозь тьму создаёт человеческую душу». Ад, а не рай - вот что на самом деле творит человеческие души! В раю без страданий можно только разлагаться! Но кто же из людей в состоянии понять и принять настолько непреложную истину?! А маленькая девочка это знала.

На редкость творческая натура Эдит Пиаф привыкла всё заработанное растрачивать в ноль, не могла ничего хранить или тем более копить. Её с детства не приучали мыться, она не умела следовать за аккомпанементом, никогда не училась читать и писать. Всему учили любовники, даже хорошему. Потом научилась сама верховодить и всех всему обучать, в том числе и постельному ремеслу, как до неё в семнадцатом веке такое проделывала великая куртизанка Нинон Ланкло. Как и эта её предшественница, даже самых великих впоследствии учила жизни Эдит Пиаф и они оставались ей на всю жизнь благодарны. Этих же самых великих порой умела и ставить на место. Французы до сих пор гордятся тем, что когда нацистский рейхсминистр Йозеф Геббельс приказал ей петь перед элитой оккупантов, она специально опоздала на два часа, заставив новых повелителей мира ждать себя целых два часа, пока она так и быть соизволит перед ними явиться во всей красе трущобной шансонетки. Затем была аналогичная вечеринка с её давним знакомым Гитлером, устроенная всё тем же доктором Геббельсом, кичившимся тем, что он единственный в нацистской правящей верхушке имел степень доктора наук, вдобавок философии. У остальных не было даже высшего образования.
В зените славы навалились наркотики и алкоголь, опять же онкология возникла, куда без неё, вездесущей личинки смерти.  Каждый свой день Пиаф всегда считала последним. Детство лишённое любви превратило её в потрясающую и взбалмошную соблазнительницу с шилом в попе, вечную искательницу настоящей, бескрайней любви. Всю жизнь Воробышек безумно молила о ней, так ничего и не получив. А вот если бы отпихивалась, то, наверно, и не знала бы, куда от него спрятаться, того большого и всеобъемлющего чувства. Поскольку если действительно её хочешь, нужно от любви отвернуться и тогда она, как всякая женщина, сама начнёт досаждать со всех сторон, не будешь знать, куда спрятаться. Но Воробышек не была философиней, а всегда оставалась рабыней своих неумеренных страстей. Поэтому никогда ни от чего не пряталась, тем более от любви. А она от неё.
Эдит Пиаф (Эдит Джованна Гасьон) умерла в сорок семь лет от букета адских заболеваний и чрезмерно вредных привычек. Хоронили её ровно сорок тысяч безутешно рыдающих парижан. Попав в ад, Воробышек сильно удивилась отсутствию радикальных перемен вокруг. Как было плохо всё, так оно в сущности и осталось. Тот же морок отовсюду и полумгла несусветная. Тем не менее, Пиаф довольно быстро нашла и здесь подругу, которая полностью разделила с ней такое мнение о подозрительной неизменности окружающей среды обитания, умерла ты или по-прежнему живая. Оказывается, в принципе такое вполне в порядке вещей. Все миры примерно так и устроены. Повсюду один-единственный ад, с филиалами то тут то там. А раем считается лишь некоторое послабление режима в каком-либо аду. Скажем, подъём не в шесть утра, а временно в семь или даже в восемь. И побудку будет сипло кричать не дневальный демон в дверях или на тумбочке, а смирный заложный покойник из выбившихся деревенских карьеристов. А то и младший сержант с похмелья, но это, конечно, самый гиблый вариант.

Если Пиаф при жизни занималась спиритизмом, часто вызывала дух погибшего по её вине любовника, то её будущая подруга Айседора считала, что насквозь видит всех духов и демонов страсти, откуда взялся, зачем пришёл и как выглядит. Почему-то расщедрившийся бог разрешил ей быть ещё и атеисткой, нонконформисткой и даже трансценденталисткой. И ничего, не умерла, во всяком случае сразу. И даже на костре как ведьму не пытались сжечь.
Дора Дункан всегда считалась бунтаркой и детство с родителями бродячими музыкантами провела «с ключом на шее». Харизма у неё имелась невероятная. Повзрослев, она повсюду и всегда пыталась организовать школы своего шикарного танца босиком, но все они с треском проваливались. Танцевать на пуантах считала жестоким извращением, ломающим девочкам ноги и судьбы. Народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский поверил Айседоре, да так, что на тот момент единственный разрешил ей под своё честное слово основать в Москве школу собственного танца и дал денег. Тут предприимчивой американке вдобавок попался на глаза молодой русский поэтический гений, белокурый красавец Сергей Есенин. Внешне он напомнил Айседоре её умершего сына Патрика, а одновременно и белокурого бога Адониса. Затем Айседора Дункан и Сергей Есенин поженились, хотя ранее брак у неё вызывал омерзение. А тут вроде как пошло-поехало и ни разу не стошнило. Более того - не соскучилась по прежней воле ни разу.

Деньги свои Айседора никогда не считала, да и муж ей попался исконно русский, то есть, тоже не жадный и расточительный, да ещё и действительно гениальный поэт. С таким явно не разбогатеешь, но так ведь и не задремлешь никогда, паутиной не обрастёшь, плесенью не покроешься. Приступы эпилепсии у и без того буйного поэта сделали замужество Дункан совершенно диким и непредсказуемым. Плюс ко всему Есенин был развратен как маркиз де Сад. Каждый день грозился убить жену, но развестись, естественно, нет. В принципе поэт и женился-то, только чтобы стать выездным. Когда народный комиссар Луначарский умер, то его слово чести перестало действовать, а официального договора с властями не существовало. Поэтому школа Айседоры в Москве постепенно прекратила своё существование. Зато при жизни благодетельного Луначарского супруги успели выехать за границу. Великий поэт привычно хулиганил, портил чужое имущество, Айседора расплачивалась. За неадекватное поведение русского поэта выгоняли из отелей, впрочем, и сама Айседора не склонна была оплачивать своё с мужем проживание там, часто сама жульничала. Затем у Айседоры закончились деньги и русский поэт, понурив буйну головушку, вернулся на родину. До самой смерти Есенина они оставались законными мужем и женой, хотя тайком от Айседоры Сергей в момент и подженился на Софье, внучке Льва Толстого, но ненадолго, ровно до своей смерти. Однако Дункан его всё равно простила, своего белокурого и необыкновенно гениального бога Адониса. Тем более его всё равно скоро убили чекисты, имитируя, будто бы он сам повесился. Может быть и поэтому у него началась действительно всенародная слава и любовь. Ею люди часто отмечают только невинно убиенных, но никак не самоубийц, не тех, кто добровольно наложил на себя руки.

Песни на стихи замученного бесами чекистами бога Адониса русской поэзии до сих пор поёт вся Россия. А вот на стихи другого гения Маяковского ни одной песни не существует, может быть как раз потому что этот сам себя убил, потому и не живёт в душе народа. Это основной маркер всех тех, кто убил себя сам. В том числе и гениев - у таких практически полное отсутствие всенародной памяти. Их не оплодотворила естественная смерть, не дала отмашку на всемирное посмертное признание. Поэтому они и их творчество довольно быстро становятся никому не нужны. Их почти никто не хранит в сердце, к его творчеству не обращаются, кроме разве что критиков, никто не поминает, дней его поэзии повсеместно не проводит. Собственная душа Маяковского так и зависла неприкаянной между тем и этим светом. При этом ни один её принимать не хочет. Разумеется, вряд ли этот гений-самоубийца от безысходности затем пошёл в демоны или иные наймиты к Люциферу, всё же не тот уровень развития сущности. Но самую жестокую, самую неприкаянную для себя загробную жизнь он всё же обеспечил одним только выстрелом в голову, который разом обнулил всё и прикончил для него все остальные миры. На него легла ничем не смываемая вечная печать самоубийцы, от которой даже привычные ко всему бесы стали шарахаться.

После жестокого убийства Есенина, его жене Доре, бедствовавшей тогда в Париже, поскольку и тут никак не открывали её школу танца, пришла телеграмма от пока что здравствующего народного комиссара просвещения России Анатолия Васильевича Луначарского. Сообщалось, что Айседоре Дункан, как вдове великого поэта, причитается крупная сумма гонораров за издание нескольких книг Есенина, которые после его смерти срочно бросились издавать. Айседора отказалась от денег в пользу матери и сестёр своего погибшего и такого по сути несчастного бога Адониса. Хотя сама и крайне нуждалась в них. Жить ей как всегда было практически не на что.

Айседора привыкла всю жизнь находиться на краю пропасти. Её также обуревали разного рода мании, не хуже есенинских, вплоть до того, что всё более отчётливо различаемые ею демоны ада довольно быстро осмелели и принялись напрямую приглашать великую танцовщицу к себе в гости, порою просто донимали. Она даже было заколебалась перед возможностью наконец перестать мучиться, бросить всё и пойти с ними, уж очень уговаривали. Знаменитый свой танец «Примавера» Айседора создала по мотивам демонической картины Боттичелли именно на тему неотразимой заманухи в ад. Танцевала она эту картину от начала и до конца – исключительно в своей классической манере - босиком. С тех пор, несмотря на совершенно уникальную и очень простую хореографию танца, никто «Примаверу» так и не повторил, ни множество последователей в Москве, ни во всём остальном мире. Со временем всё же открытые танцевальные школы Дункан в Париже и Берлине закрылись, а потом и забылись намного быстрее, чем в Москве. Всё! Как и не было такой гениальной души! В принципе, такова цена любого прорыва в небеса босой человеческой души. Чрезвычайно