Глава 14. Босиком по углям чистилища.
Воробышек появилась на свет в сточной канаве. Мать её бросила сразу и поэтому крошка была вскормлена вином и выращена в борделе. Но её несчастья только начинались. В три года она потеряла зрение и только в семь лет обрела его снова. Четыре года полной слепоты ребёнка в самый пик созревания его личности! Впоследствии, из-за того, что жила в борделе, ей запретили учиться школе. Ещё позже, подростком, вместе с отцом, бродячим музыкантом, она подрабатывала уличной артисткой, хотя и не знала никогда нотной грамоты и всегда заучивала слова и музыку наизусть. Со слепого своего детства воробышек просто видел свои песни и понимал, что хотя талант у него и невелик, зато сердце большое. Главное оставаться страстной, искренней и упорной душой, тогда попадание в любую аудиторию будет практически гарантировано. А нескончаемые беды надо научиться превращать в катализаторы своих успехов. Даже впоследствии смерть своей двухлетней дочки. Первое прозвище у неё было «ласточка трущоб», затем просто Пиаф - воробышек. На самом деле она всегда оставалась бедной и несчастной шлюхой, желающей просто выжить. Детская слепота научила её главному жизненному правилу, которое она с тех пор всё время пыталась донести миру: «Только путешествие сквозь тьму создаёт человеческую душу». Ад, а не рай - вот что на самом деле творит человеческие души! В раю без страданий можно только разлагаться! Но кто же из людей в состоянии понять и принять настолько непреложную истину?!
На редкость творческая натура Эдит Пиаф привыкла всё заработанное растрачивать в ноль, не могла ничего хранить или тем более копить. Её никогда не приучали мыться, она не умела следовать за аккомпанементом, никогда не училась читать и писать. Всему учили любовники, даже хорошему. Потом научилась сама верховодить и всех всему обучать, в том числе и постельному ремеслу, как до неё в семнадцатом веке такое делала великая куртизанка Нинон Ланкло. Как и её предшественница, даже самых впоследствии великих учила жизни Эдит Пиаф и они оставались ей на всю жизнь благодарны. Этих же самых великих умела и ставить на место. Французы до сих пор гордятся тем, что когда нацистский рейхсминистр Йозеф Геббельс приказал ей петь перед элитой оккупантов, она опоздала на два часа, заставив новых повелителей мира ждать себя целых два часа, пока она соизволит перед ними явиться. Затем была аналогичная вечеринка с её давним знакомым Гитлером, устроенная всё тем же доктором Геббельсом, кичившимся тем, что он единственный в нацистской правящей верхушке имел степень доктора наук, вдобавок философии.
В зените славы навалились наркотики и алкоголь, опять же онкология возникла, куда без неё, вездесущей. Каждый свой день Пиаф всегда считала последним. Детство лишённое любви превратило её в потрясающую и взбалмошную соблазнительницу с шилом в попе, вечную искательницу настоящей, бескрайней любви. Всю жизнь Воробышек безумно молила о ней, так ничего и не получив. А вот если бы отпихивалась, то, наверно, и не знала бы, куда от него спрятаться, того большого и великого чувства. Поскольку если действительно её хочешь, нужно от любви отвернуться и тогда она, как всякая женщина, сама начнёт досаждать со всех сторон, не будешь знать, куда спрятаться. Но Воробышек не была философиней, а всегда оставалась рабыней своих неумеренных страстей. Поэтому никогда ни от чего не пряталась, тем более от любви.
Эдит Пиаф (Эдит Джованна Гасьон) умерла в сорок семь лет от букета адских заболеваний и чрезмерно вредных привычек. Хоронили её ровно сорок тысяч безутешно рыдающих парижан. Попав в ад, Воробышек сильно удивилась отсутствию радикальных перемен вокруг. Как было плохо всё, так оно в сущности и осталось. Тот же морок отовсюду и полумгла несусветная. Тем не менее, Пиаф довольно быстро нашла и здесь подругу, которая полностью разделила с ней такое мнение о подозрительной неизменности окружающей среды обитания, умерла ты или по-прежнему живая. Оказывается, в принципе такое вполне в порядке вещей. Все миры примерно так и устроены. Повсюду один ад. А раем считается лишь некоторое послабление режима в аду. Скажем, подъём не в шесть утра, а временно в семь или даже в восемь. И побудку будет сипло кричать не дневальный демон в дверях, а смирный заложный покойник из выбившихся карьеристов.
Если Пиаф при жизни занималась спиритизмом, часто вызывала дух погибшего по её вине любовника, то её будущая подруга Айседора считала, что сама видит всех духов и демонов страсти, а одновременно расщедрившийся бог подал ей быть атеисткой, нонконформисткой и даже трансценденталисткой. Дора Дункан всегда считалась бунтаркой и детство с родителями музыкантами провела «с ключом на шее». Харизма у неё имелась невероятная, она повсюду и всегда пыталась организовать школы своего шикарного танца босиком, но все они с треском проваливались. Танцевать на пуантах считала жестоким извращением. Народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский поверил Айседоре, да так, что единственный разрешил ей под своё честное слово основать в Москве школу собственного танца и дал денег. Тут предприимчивой американке попался на глаза молодой русский поэтический гений, белокурый красавец Сергей Есенин. Внешне он напомнил Айседоре её умершего сына Патрика, а одновременно и белокурого бога Адониса. Затем Айседора Дункан и Сергей Есенин поженились, хотя ранее брак у неё вызывал омерзение. А тут вроде как пошло-поехало и ни разу не стошнило. Более того - не соскучилась по воле ни разу.
Деньги свои Айседора никогда не считала, да и муж ей попался исконно русский, то есть, тоже не жадный и расточительный, да ещё и действительно гениальный поэт. С таким явно не разбогатеешь, но так ведь и не задремлешь никогда. Приступы эпилепсии у и без того буйного поэта сделали замужество Дункан совершенно диким и непредсказуемым. Плюс ко всему Есенин был развратен как маркиз де Сад. Каждый день грозился убить жену, но развестись, естественно, нет. В принципе поэт и женился-то, только чтобы стать выездным. Когда нарком Луначарский умер, то его слово чести перестало действовать, а официального договора с властями не существовало. Поэтому школа Айседоры в Москве постепенно прекратила своё существование. Но при жизни благодетельного народного комиссара супруги успели выехать за границу. Великий поэт привычно хулиганил, портил чужое имущество, Айседора расплачивалась. За неадекватное поведение русского поэта выгоняли из отелей, впрочем, и сама Айседора не склонна была оплачивать своё с мужем проживание там, часто жульничала. Затем у Айседоры закончились деньги и русский поэт, понурив буйну головушку, вернулся на родину. До самой смерти Есенина они оставались законными мужем и женой, хотя тайком от Айседоры Сергей в момент и подженился на Софье, внучке Льва Толстого, но ненадолго, ровно до своей смерти. Однако Дункан его всё равно простила, своего белокурого и необыкновенно гениального бога Адониса. Тем более его всё равно скоро убили чекисты, имитируя, будто он сам повесился. Может быть и поэтому у него началась действительно всенародная слава и любовь. Ею люди часто отмечают только невинно убиенных, но никак не самоубийц, не тех, кто добровольно наложил на себя руки.
Песни на стихи замученного бесами чекистами бога Адониса русской поэзии до сих пор поёт вся Россия. А вот на стихи другого гения Маяковского ни одной песни не существует, может быть как раз потому что этот сам себя убил, потому и не живёт в душе русского народа. Это основной маркер всех тех, кто убил себя сам. В том числе и гениев - у таких практически полное отсутствие всенародной памяти. Их не оплодотворила естественная смерть, не дала отмашку на всемирное посмертное признание. Поэтому они и их творчество довольно быстро становятся никому не нужны. Их почти никто не хранит в сердце, к его творчеству не обращаются, кроме разве что критиков, никто не поминает, дней его поэзии повсеместно не проводит. Собственная душа Маяковского так и зависла неприкаянной между тем и этим светом. Ни один её принимать не хочет. Разумеется, вряд ли этот гений-самоубийца от безысходности затем пошёл в демоны или иные наймиты к Люциферу, всё же не тот уровень развития сущности. Но самую жестокую, самую неприкаянную для себя загробную жизнь он всё же обеспечил одним только выстрелом в голову, который разом обнулил всё и прикончил для него все остальные миры. На него легла ничем не смываемая вечная печать самоубийцы, от которой даже привычные ко всему бесы стали шарахаться.
После убийства Есенина, его жене Доре, бедствовавшей тогда в Париже, поскольку и тут никак не открывали её школу танца, пришла телеграмма от пока что здравствующего народного комиссара просвещения России Анатолия Васильевича Луначарского. Сообщалось, что Айседоре Дункан, как вдове великого поэта, причитается крупная сумма гонораров за издание нескольких книг Есенина, которые после его смерти срочно бросились издавать. Айседора отказалась от денег в пользу матери и сестёр своего погибшего и такого по сути несчастного бога Адониса. Хотя сама и крайне нуждалась в них. Жить ей как всегда было практически не на что.
Айседора привыкла всю жизнь находиться на краю пропасти. Её также обуревали разного рода мании, не хуже есенинских, вплоть до того, что всё более отчётливо различаемые ею демоны ада довольно быстро осмелели и принялись напрямую приглашать великую танцовщицу к себе в гости, порою просто донимали. Она даже было заколебалась перед возможностью наконец перестать мучиться, бросить всё и пойти с ними, уж очень уговаривали. Знаменитый свой танец «Примавера» Айседора создала по мотивам демонической картины Боттичелли именно на тему неотразимой заманухи в ад. Танцевала она эту картину от начала и до конца – исключительно в своей классической манере - босиком. С тех пор, несмотря на совершенно уникальную и очень простую хореографию танца, никто «Примаверу» так и не повторил, ни множество последователей в Москве, ни во всём остальном мире. Со временем танцевальные школы Дункан в Париже и Берлине закрылись, а потом и забылись намного быстрее, чем в Москве. Всё! Как и не было такой гениальной души! В принципе, такова цена любого прорыва в небеса босой человеческой души. Чрезвычайно быстро всё за тем треком порастает быльём.
Платья и шарфы на Айседоре всегда свободно развевались. Последние её слова, когда она в свободном ниспадающем платье и летящем длинном шарфе садилась в автомобиль были, разумеется, пророческими: «Прощайте друзья! Я отправляюсь на луну!». Шарф попал под заднюю ось, накрутился и в один страшный миг сломал ей шею. А демоны радостно подхватили готовый товар. Наверно они-то тот шарфик и накинули на ось. Осточертело как-то вот так с дамочкой бесконечно валандаться, уговаривать, словно порядочную. Как предупреждал её любимый Ницше, которого она всегда считала истинным философом танца: «Никогда не следует всматриваться в бездну, потому что бездна обязательно начнёт всматриваться в тебя!». Именно так и произошло. И всмотрелась та пропасть в неё и тут же затянула в
