*
«Кто стал бы кричать на улице во весь голос? Либо человек, страдающий психическим расстройством, либо пьяный скандалист», – так подумал я, когда впервые услышал возгласы незнакомца.
Алексей Трубин громко восклицал: «Свинка морская, работает, гадая на улице Тверская!»
Как я узнал позже, у крикуна не было психических отклонений, и он не проявлял склонности к выходкам, так как почти не употреблял алкоголя. Это был московский житель с внушительным брюхом, бородатый мужчина в ковбойской шляпе.
...Сегодня, спустя двадцать с лишним лет, мне известно лишь одно: Трубин живёт в довольстве и комфорте, сохранив свой поразительный живот. Я также понимаю, что его не тревожит никакое раскаяние, а скуластое лицо до сих пор излучает самоуверенную улыбку. Ведь этот самый «ковбой», судя по всему, вполне удовлетворён своей жизнью и собой.
Мысленно вернувшись к событиям прошлых лет, я вспомнил, что в один из ноябрьских вечеров 1998 года Трубин привычно занимал своё место на одной из центральных улиц Москвы, у входа в «Макдоналдс», и с необычайной настойчивостью привлекал внимание проходящих мимо него людей, обещая раскрыть тайны их будущего. Слова Трубина сохранились в моей памяти с поразительной ясностью — будто наша встреча произошла всего лишь вчера: «Свинка морская, работает, гадая!..»
— Вы слышите? – обратилась ко мне моя спутница, молодая врач-ординатор.
— Свинки меня не интересуют, – нахмурился я, прибавив себе возрастной солидности.
Плыли мы с моей коллегой по Тверскому бульвару, следуя к метро, окутанные звуками вечернего города. Миновали фонтан, лавочки, скоро оказавшись у ресторана быстрого питания, где и услышали мужской пронзительный голос: «Судьбу предскажет, к счастью путь укажет!»
— Мне хотелось бы узнать, где обитает моё счастье, – вздрогнула Светлана и виновато улыбнулась. — Давайте подойдём.
— Ни к чему это всё, – возразил я, однако не смог противостоять женской настойчивости, восприняв её за благоприятный повод для посещения уборной.
«Разве "Макдоналдс" не представляет собой самый комфортабельный общественный туалет в мире? Просторное помещение, мягкий свет, отсутствие резкого запаха хлорной извести», – так рассудил я про себя, повинуясь Светлане Стефановне.
Крикун, вещавший о чудесной свинке, находился напротив входа в ресторан. Вскоре мне стало ясно, что я ошибался насчёт предпочтений Светланы Ротт: возгласы тучного мужчины оказывали на неё гипнотическое воздействие.
— Светлана Стефановна, как насчёт гамбургера с картошкой по-деревенски? – я старательно играл роль соблазнителя и нежнее подхватывал любимый локоток.
— Ой, Константин Викторович, сначала счастье, а уж потом всё остальное! – откликнулась она искренне заинтересованная напевными выкриками толстяка.
Приблизившись, мы увидели, что на низком хромированном столике стоял лотерейный барабан, приспособленный под миниатюрный террариум. За прозрачными стенками, на парафиновой грелке, уютно расположился зверёк с розовым носом — живая морская свинка. Под ней, скрытые длинной шерстью, каскадом спадавшей вниз, лежали мелкие бумажные свёртки, перевязанные тонкими травинками. К счастью «ворожеи» барабан был неподвижным, и свинка пребывала в мире снов. В нужный миг хозяин слегка потряс её, и она, пробудившись, быстро схватила зубами близлежащую зелёную былинку. Так и был выбран очередной «свиток провидения». Мгновенно сжевав полоску травы, «гадалка» бессовестно заснула. Трубин извлёк из барабана судьбоносный манускрипт и огласил заказчику его содержание. Подобное собственными глазами я видел впервые.
Фокус повторился, и Трубин в этот раз обратился к юной бледной девушке, желавшей узнать что-нибудь о собственной судьбе:
— Никто не ведает судьбы́, всё потому что мы глупы́. Иди, счастливая, домой, где ты и встретишься с судьбой!
Девушка дрожала, как хворостинка на ветру. Сжав желтоватые зубы, она плаксиво прошипела:
— Сколько?
Трубин, вскинув голову и обежав толпу насмешливым, но в то же время оценивающим взглядом, произнёс вслух с театральной выразительностью:
— Цыганка гадает, судьбу предрекает, говоря — позолоти ручку, а не навали кучку!
Лишь затем, понизив голос, прошептал пару загадочных слов ей на ухо. Девица поморщилась, но тотчас её трясущаяся рука скользнула в карман куртки бородача. Но прежде чем бледная дева мгновенно растворилась в толпе, толстяк вальяжно опустил свою зажатую кисть в карман женского пальтишка.
Любопытные зрители, сгрудившись у столика с барабаном, перешёптывались и смеялись между собой. Некоторые дети, — их тут было немало, — задержавшись возле аттракциона, просили своих родителей приобрести пушистого зверька.
— Почём крыска? – спросила желтолицая мамаша с улыбчивыми ямочками щёк.
— Прорицательница вам не по карману, – откашлялся в кулак бородач, — женщина непродажная! – морщины проступили на его круглом одутловатом лице в небрежной ухмылке.
Светлана Стефановна и я задержались у террариума в компании морской свинки на какое-то время. На лице моей спутницы читалось очевидное раздражение по отношению к полному мужчине, хотя он выглядел весьма опрятно.
— Это как совращать несовершеннолетних, – произнесла Ротт и поёжилась.
— Да, сомнительный аттракцион, – поддержал я свою коллегу.
Несколько дней спустя я вновь оказался на Тверской улице. Без Светланы, без денег и сигарет, но с бутылкой пива. В те годы — в мои тридцать лет — я позволял себе вечерние пятничные прогулки с бутылочкой пенного, если рядом со мной не было женщины.
Выйдя налегке из ресторана «Макдоналдс», я снова услышал знакомые выкрики: «Не проходи, народ! Где, знай, судьба живёт!»
Я, понятно, пребывал в хорошем расположении духа, подошёл ближе к Трубину и стал наблюдать за театральным действием. Задержался я возле его столика с лотерейным барабаном дольше, чем в первый раз. Я благодушно улыбался, наблюдая «совращение несовершеннолетних» зевак. Моё уплывшее к хмельному горизонту сознание поблекло, как паруса́ корвета в морской дали, и я, как юнга, отставший от корабля, умилялся незамысловатым виршам уличного артиста.
Выделив меня из толпы, Трубин начал чаще улыбаться мне и пристально всматриваться в лицо. Медленно прохаживаясь вперёд и назад, он всё больше приближался ко мне, наклонялся вперёд, раскачиваясь на мощных, изогнутых ногах. Поворачивая голову в мою сторону, он откидывал тело назад — будто разминал зажатые мышцы спины. Не отводя от меня своего пристального взгляда, будто искал в выражении моего лица, узнаваемые лишь им и понятные только ему особые признаки. Два раза он взмахом руки и наклоном головы приглашал меня занять место у столика, но я решительно отказывался.
*
— Надо верить в Бога, Костя! – произнёс он в сотый раз, когда мы, снова встретившись, разговорились у его столика в центре Москвы, куда я часто заезжал и по делам.
В тот апрельский вечер весна расчищала Тверскую улицу от снега. За́ зиму мы, словно пассажиры в одном вагоне, будто бы привыкли друг к другу. Так люди в купе находят общий язык, чтобы скрасить долгое путешествие свободным общением. Мы были случайными знакомыми. Я — чем-то приглянувшийся ему прохожий с открытым лицом. Он — антрепренёр собственного цирка и повелитель морской свинки, обольщавший праздную толпу, харизматичный соблазнитель любителей бездельничать.
— Костя, ты читаешь Библию? – вновь спросил меня Алексей.
— Да ты уже спрашивал.
— Я-то спрашивал, но ты ничего толком не сказал.
— Разве так необходимо читать это?
— Брат, Библия — это дорога к богу! И опять в голос: «Свинка гадает!..» — Бог управляет миром, мой друг! – продолжал Трубин разговаривать со мной.
— По-моему, бог это что-то вроде операционной системы Windows.
— В смысле?
— В абсолютном, вселенском понимании, – объяснил я. — Мне кажется, что каждый из нас — словно временный файл. Представь себе, что папка Temp — это наша планета Земля, где проживаем мы, возникшие в результате столкновения чего-то непонятного с чем-то ещё более неведомым... Послушай, дружище, – голос мой стал едва слышным, — это моя ересь, галиматья и её суть слишком сложна́, чтобы углубляться. Просто скажу тебе: вся жизнь — временная, как данные в компьютерной памяти. Придёт срок, и таинственный пользователь сотрёт всех без разбора. Его, конечно, спросят: «Вы уверенны?..» Он, даже не вчитавшись в текст диалогового окна, образно говоря, уничтожит терабайты живого мусора — людей, зверей, птиц и рыб, точно как временные файлы. Простое техобслуживание вселенского хранилища, если рассуждать в масштабах нашей галактики, разумеется. Короче говоря, космическая Windows или бог, говоря твоим языком, создав «временные файлы», однажды их всех и уничтожит. Позволь мне, – вновь обратился я к собеседнику, — глубже мысль мою не развивать.
— Ну, брат, ты явно не туда свернул, – вздохнул «свинопас», почесав подбородок под густой бородой.
— Все мы плывём не туда в мутном потоке жизни, – ответил я. — Просто хотел сказать, что образ божий в моём понимании совсем другой. Не тот, что вырисовывается после чтения церковных книг. У меня всё иначе, чем в учении. Хотя, помню, когда я был ребёнком, представлял его себе так: бородатый добряк, сидящий на облаке. Да, с бородой, вот, прямо как у тебя, Лёша! — добавил я с лёгкой улыбкой.
— Костя, не старей душой! Всегда ищи бога, его свет в себе, людях, – проповедовал мне Трубин.
— Какого бога?
— Не отворачивай нос, задай свинке вопрос!.. – крикнул прохожему артист, затем снова повернулся ко мне: — Ответь честно, считаешь ли ты, что бог — это любовь?
— «Любовь зла — полюбишь козла», слышал? – парировал я.
— Нет, брат, говори серьёзно!
— Какая именно любовь? Сексуальная, душевная?.. Любовь, во-первых, это чувство. Во-вторых, это глубокая привязанность или страстное стремление к другому человеку или объекту. Короче говоря, это то, что включает в себя ряд сильных и позитивных эмоций. В общем, – сказал я спорщику, — это сложное чувство, знакомое только людям, и оно рождает у них лишь привязанности.
Трубин широко улыбнулся:
— Брат, ты ничего не знаешь о привязанностях, – и громко расхохотался.
«Свинка морская, работает, гадая на улице Тверская!»
И снова сказал только мне. Произнёс со строгостью в голосе:
— Бог — это любовь. Он дарует людям способность любить...
— Но люди, тем не менее, выбирают ненависть, – возразил я.
— Без любви невозможно жить, брат! – уверял меня Трубин.
— А не проще ли людям ненавидеть?
— Сердце человека предназначено для любви! Разве Спаситель не призывал нас к этому?
— Не кажется ли тебе, – тщательно продумывая слова, продолжал я, — заповедь «Да любите друг друга» — это невыполнимая задача. Людям легче ненавидеть. Они пытаются любить, но не могут. Им не под силу приручить это чуждое чувство, словно дикого мустанга. Будучи упрямцами по своей натуре, люди снова и снова погружаются в это испытание. Но у них ничего путного не выходит! Люди и впредь будут ломать рёбра, карабкаясь на недоступную вершину заветного чувства, как заправские альпинисты на непокорённый ледник. Люди готовы с приставной лестницей штурмовать
