комья падали внутри меня, сплетаясь в тяжёлую, белую массу, которая через миг превращалась в серую, липкую жижу.
Всё во мне перевернулось вверх дном. Припомнилось мне одно японское трёхстишие. Древний, как сама жизнь, один стих теперь соответствовал моему умонастроению: «Поник головой до земли, словно весь мир, опрокинутый вверх дном, придавленный снегом бамбук».
И этим бамбуком был я: тридцатилетний врач, мысленным взором видевший иначе теперь всех трубинских «искателей знаков судьбы» — всех покупателей Борова.
Я вспомнил бледную девчонку с трясущимися руками и понимал теперь, что весь аттракцион с грызуном в лотерейном барабане — существовал только для отвода глаз и что́ каждый из них — покупатель и продавец — рассовывали друг другу по карманам: деньги и описание местоположения «чеков».
«Свитки провидения» служили ориентирами мест тайного хранения опьяняющих веществ. Дочки Трубина размещали под лавками возле фонтана пакетики с порошком, а клиенты легко находили их. Обнаружив яд, спешили они в одну из кабинок туалета «Макдоналдс». Бежала туда и трясущаяся девчонка на своих худеньких ножках. Сотни таких девчонок. Спешил и иной бледный парень с красными глазами. Сотни таких мальчишек. Каждый из этих клиентов Борова — организатора цирка с морской свинкой и проповедника слово божьего — был жестоко зависим от угощений «повара» с Тверской, от его «вкусняшек».
Мне всё стало предельно ясно. И от тяжёлых мыслей внезапно показалось мне, будто в тёплый летний вечер я промёрз сильнее, чем когда-либо в одну из самых суровых зим.
