Хорошо знавший Лохвицкую И. Бунин относил свои воспоминания о ней к числу "самых приятных". Познакомились они в редакции "Русской мысли", куда принесли одновременно свои стихи:
"И все в ней было прелестно - звук голоса, живость речи, блеск глаз, эта милая легкая шутливость..."
Бунин подтверждает, что при жизни Лохвицкая "пользовалась большой известностью, слыла "русской Сафо" (как,впрочем, многие русские поэтессы). Воспевала она любовь, страсть, и все поэтому воображали ее себе чуть ли не вакханкой, совсем не подозревая, что она, при всей своей молодости, уже давно замужем... мать нескольких детей,большая домоседка, по-восточному ленива: часто даже гостей принимает лежа на софе, в капоте, и никогда не говорит с ними с поэтической томностью, а напротив, болтает очень здраво, просто, с большим остроумием, наблюдательностью и чудесной насмешливостью - все, очевидно, родовые черты, столь блестяще развившиеся у ее сестры, Н. А. Тэффи". {И. А. Бунин, Собрание сочинений, т. 9, М., 1967, с. 289.}
Последние годы жизни Лохвицкой были омрачены частыми болезнями и хронической депрессией. Несмотря на успех у читателей, в литературном мире поэтесса чувствовала себя одинокой . Да и были основания полагать, что роль Бальмонта в судьбе Лохвицкой была не слишком благовидна. Если исходной причиной смерти поэтессы было "нарушенное равновесие ее духа", то в стихотворных обращениях Бальмонта как раз и видится рука, непрестанно раскачивавшая этот маятник. Характерно, что на протяжении всей предсмертной болезни Лохвицкой Бальмонт не принял ни малейшего участия в её судьбе и на похоронах ее не присутствовал.
Известны два его стихотворения, прямо посвященные памяти Лохвицкой, но ими его реакция на ее смерть не исчерпывается. В письме Брюсову от 5 сентября 1905 г. среди пренебрежительных характеристик современных поэтов есть и такая: "Лохвицкая - красивый романс". В контексте случившегося эти слова звучат цинично (не знать о смерти поэтессы Бальмонт не мог). Цинизмом проникнут и его сборник "Злые чары", название которого явно заимствовано у Лохвицкой (выражение встречается у нее в драмах "Бессмертная любовь" и "In nomine Domini", а также в стихотворении "Злые вихри"). Однако его дочь от брака с Е. К. Цветковской, родившаяся декабре 1907 г., в память Лохвицкой была названа Миррой.
Бальмонт посвятил ей несколько стихотворений -из них, возможно, самое раннее - "Я знал":
Я знал, что, однажды тебя увидав,
Я буду любить тебя вечно,
Из женственных женщин богиню избрав,
Я жду - я люблю - бесконечно.
17 сентября 1905 г. Бальмонт написал в память Лохвицкой четверостишие:
О, какая тоска, что в предсмертной тиши
Я не слышал дыханья певучей души,
Что я не был с тобой, что я не был с тобой,
Что одна ты ушла в океан голубой.
На раннюю смерть поэтессы Бальмонт отозвался также стихотворением "Мирра" (1905):
Мне чудится, что ты в одежде духов света
Витаешь где-то там - высоко над землей,
Перед тобой твоя лазурная планета,
И алые вдали горят за дымной мглой.
Много лет спустя в очерке "Крым" Бальмонт писал, вспоминая свою крымскую встречу с поэтессой: "Крым - голубое окно <...> Голубое окно моих счастливых часов освобождения и молодости... где в блаженные дни нечаянной радости Мирра Лохвицкая пережила со мною стих: "Я б хотела быть рифмой твоей, - быть как рифма, твоей иль ничьей", - голубое окно, которого не загасят никакие злые чары".
Сколько-нибудь подробных воспоминаний о Лохвицкой он не написал, но образы ее поэзии продолжали всплывать в его стихах до конца его жизни, а две подаренных ею фотокарточки он всегда держал на своем рабочем столе. Вот такой была любовь двух поэтов, длившаяся на протяжении всей их жизни.
