его собственный вырвет. И ни одна преисподняя защита не сработает. Видимо так и могло мыслить красное подполье, которого Люцифер небезосновательно опасался у себя на вотчине.
Единственная любовь «валькирии революции» и, соответственно, безупречной «валькирии ада» великий русский поэт Николай Гумилёв в августе 1921 года на ровном месте, ни за что был расстрелян большевиками. Лариса называла эту свою настоящую любовь - «Гафиз». Но такого субъекта в бескрайней преисподней нигде не находилось. Люцифер по его словам сто раз проверял, но никакого ни «Гафиза», ни поэта Гумилёва у себя так и не обнаружил, мол, не его кадр. И это могло показаться весьма удивительно, поскольку всем достоподлинно было известно, что кем-кем, но уж праведником по жизни Гумилёв никогда не был, похлеще Пушкина оттягивался. А вот поди ж ты, как-то проскочил поэтический голец сквозь плотные люциферовы сети, через которые и малейший грешок не просочится. Где-то засел, словно гвоздь в пятке у ада. Или его и в самом деле забрали к себе ангелы-хранители на альтернативную площадку того света. На территории же суверенного парадиза, в пределах власти апостолов и херувимов, Люцифер конечно оставался абсолютно бессилен, там он достать никого не мог. Не то что апостола Павла, но даже и поэта Гумилёва. Даже запрос главе конкурирующей фирмы сатана не мог послать, боясь спалиться и выдать истинному творцу мира все свои опасения насчёт засланных казачков из мира живых. Кто мог знать их истинные намерения?! А вдруг и они исповедуют стратегию Давида и Голиафа – всегда выбивать главного. Поэтому и спустились в преисподнюю, чтобы выбить её главкома. Но как отыскать подобных Давидов в кромешной обстановке начавшегося земного вторжения?! Таким образом, неизвестно куда скрывшегося поэта Гумилёва сатана вероятно страшился намного больше, чем перебежавших на его сторону красных секретарей ЦК, маршалов и комиссаров Реввоенсовета.
После того, как большевики расстреляли «Гафиза» и горизонт как будто полностью очистился, немного выждав, князь тьмы и послал Ларисе банку молока с палочками брюшного тифа. Затем надоумил её саму с матерью Екатериной Александровной и братом Игорем ни в коем случае не кипятить драгоценную люциферову посылочку, не то испортится. Рейснеры так и решили, как предполагал дьявол, - просто сделать из того халявного молочка крем для пирожных. Авось пронесёт, а вдруг, проскочим. Вот именно. И пронесло их и проскочили, да только не туда и не так. Вышло, как всегда при русском «авось». Ларисин брат Игорь в тот раз уцелел, а вот выздоровевшая мать Екатерина Александровна от горя покончила с собой у постели только что умершей дочери. Сатана только руки потирал от удачно проведённой спецоперации. Всё! Добегалась, подружка! До-отдавалась налево и направо! Теперь-то она точно его! Притом с гарантией, что навсегда. Так, во всяком случае, Люциферу казалось. Может быть потому что он ещё не знал, что, перебравшись к нему на ПМЖ, она неизбежно познакомится и подружится с Эдит Пиаф и Айседорой Дункан, для такой стыковки вовремя прилетевшей со своей луны. И эта их дружба князю тьмы потом довольно большим боком выйдет. Он этого просто не мог знать, по определению своей собственной сущности. Потому что дьявол даже собственного будущего никак не ведает, более того - и мысль человеческую не может слышать. Такое в состоянии проделывать только бог. Поэтому-то и приходится даже самым главным чертям отсиживаться по своим преисподним дачам, выглядывая, а часом не идёт ли их последний час. Не стучит ли своей колотушкой о всякий следующим попадающийся выдающийся черепок, периодически нудно и скаредно возвещая: «Время заканчивается! Время заканчивается! Девочек продлевать будете?!».
В постели девочки ада, эстетки ведьмы своего сатану ласково, но всё-таки с опаской называли простенько, но со вкусом – Люцик. Так избранные суккубы нарекли своего чрезвычайно любвеобильного Люцифера, обожающего слиять с ними свои наиболее избранные интимные капиталы. Так ведь не просто сливать, а чтобы потом, через определённый срок, выпускать обратно на Землю сонмы новых Карлов Радеков, Львов Бронштейнов, Ульяновых-Бланков и прочих неистовых демонов революционеров, ниспровергателей любого установившегося порядка вещей, явлений, да и самого упорно продолжающего существовать замысла творца о сущности и предназначении человека. Давать путёвку в очередную жизнь всем тем ниспровергателям основ, в ком с рождения мерцает в глазах батюшкин люциковый огонёк.
Да и титул хвостатые девочки своему князюшке тьмы подобрали соответствующий: «Ваше слиятельство!». Вполне сравнимо с обычным титульным обращением к земному князю: «Ваше сиятельство!». Так что оно в то же время и уважительно и величаво выходило у них, когда мило, словно крепостные девки в барской горнице «невесты Люциферовы» между собою щебетали на очаровательном своём суккубьем диалекте: «Вот ужо Их слиятельство как придёт, так Оно всех непослушных и накажет! А с примерными девочками, так и быть, опять сольёт свои безмерные капиталы! Вот кому-то опять привалит счастье-то! Полный живот!».
Лишь однажды Люцик недопустимо разоткровенничался с Ларисой и признался, что это именно он тогда, в холодном феврале 1926 года послал её семье в Ленинград банку сырого молока с тифом, уж больно жаждал, чтобы она к нему наконец пришла. Но и даже заполучив Ларису, потом всё равно добился ухода всей её семьи из жизни, матери сразу, а потом и брата. После этого «валькирия революции» окончательно возненавидела Люцифера. Как ей хотелось тогда подогнать к воротам ада, а потом и самой резиденции Люцифера, «Америку», непобедимый бронепоезд председателя Реввоенсовета республики Льва Давидовича Троцкого, наставить башенные трёхдюймовки на всю эту призрачную кагалу, да и покончить разом со всеми! И с адом и заодно с раем. Утомили вконец! Сколько тысяч лет одно и то же отовсюду! Не одно так другое! И ничего другого. Да на каком примитивнейшем уровне! За настолько тупую пропаганду и заскорузлость мышления большевики их давно бы к стенке поставили как самых отъявленных саботажников! Люцифер это хорошо понимал и потому втайне побаивался даже в остальном беззаветно верную ему Ларису, в данном пункте их неформального соглашения чрезвычайно озлобившуюся.
Возможное её отступничество действительно могло быть вполне оправданным и объяснимым. Потому что со стороны дьявола подставить любовника Николая Гумилёва или мужа Карла Радека под расстрельные большевистские пули может быть куда бы ни шло, но вот последующее самоубийство Ларисиной матери прямо у постели только что скончавшейся Ларисы отныне не прощалось ему никогда. Люцик как-то пытался загладить последствия своего опрометчивого признания. Перевёл маму Ларисы Екатерину Александровну, а потом и почившего к тому времени брата Игоря Михайловича из санаторного первого круга в действительно обетованные хоромы настоящего райского дома призрения для престарелых ангелов, давние неформальные связи с конкурентами-чистоплюями помогли. По блату разместили Рейснеров неподалеку от квартировавших в раю святых великомучениц императрицы Александры Фёдоровны, её четверых дочерей, Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, великомучеников сына Алексея и самого императора Николая Александровича с врачом Боткиным. Даже Лариса к ним иногда наведывалась, разумеется, инкогнито. Они даже потом там как бы все вместе задружились. Во всяком случае, не один раз изображали, что пьют совместно чай с бергамотом, впрочем, никогда не вспоминая, кем же они при жизни были на самом деле. Иначе бы Александра Фёдоровна ни в коем случае не простила осквернённую будущей адской палачкой свою постель на яхте и нагло перечеркнутый императорский вензель. Но Лариса дурой никогда не была, чтобы в таком признаваться и, главное, кому.
Всё это произошло когда-то потом и совершенно в пустой след, когда поезд их бытия давным-давно ушёл. А тогда, в феврале 1926 года, ничто не могло погасить бескрайнее материнское горе Екатерины Александровны Рейснер при виде своего мёртвого ребёнка. Однако дьяволу разрывающее человеческое отчаяние никогда не понять было. На то он и дьявол, которого, как всякого начальника, когда он в хорошем настроении, можно запросто перепутать с человеком. На самом же деле, как всякий правитель, чувств человеческих он не может иметь по определению и потому беспредельно чёрств и жесток. Потому что никогда сам не жил и не может жить как нормальные люди, то есть, считаясь с другими, относясь к ним так же, как хотелось бы, чтобы они относились к нему.
