1988 год. В доме отдыха я познакомился с компанией сверстников — молодыми людьми, студентами третьего курса московского технического вуза.
Григорий Раппопорт, он же Рапчик, часто рассказывал про институт, куда ему снова предстояло вернуться в сентябре, восстановиться после академического отпуска, наладить отношение с «пупком» — деканом Пупенко при непосредственном участии дорогущего Hennessy XO и пухлого конверта «с секретом» и, в конце концов, влиться в новую группу.
Его слушали, задумчиво кивали и хмуро сочувствовали. «Ты, Гриш, давай, – говорили ему, — соберись!» И будущий инженер-механик обещал не оплошать.
Рапчик, заваливший зимнюю сессию, тосковал по своим друзьям, оторвавшимся от него на целый курс. Все они были рядом, у него перед глазами — здесь в номере дома отдыха. Но всё же он своей кудрявой (как руно мериносовой овцы) головой понимал: никогда больше не быть им сокурсниками. И Рапчик грустил, добросовестно поглощая красное вино.
Ирина Фарбирович, или просто Фарба, в очредной раз принесла двухкассетный Panasonic, привела Беллу — соседку по номеру, косоглазую рыжую Белочку, с которой проживала этажом выше, и, вздыхая, коснулась в разговоре студенческих тем: своей задолженности книг в институтской библиотеке, любви к старосте Чурову-Чураеву, с которым она стала женщиной и который (неверный!) женился зимой на её близкой (с января переставшей быть таковой) подруге. Продолжила второстепенным: говорила о новеньких Жигулях, подаренных ей отцом на день рождения, о заграничных поездках, о норковой шубе и нелюбви к готовке… Её не слушали, громко спорили, меняя кассеты и, перебив на полуслове, предложили: «Ир, купи ещё вина!»
Только скромная Белочка вяло покачивала головой в ритме голени Рапчика, будто загипнотизированная его волосатым животом.
Всей компанией мы обыкновенно располагались в трёхместном номере «Бухловки» на втором этаже, куда я частенько заходил как гость, приятный знакомый и «полезный врач», сдружившийся со студентами-технарями. «Врачом» я стал случайно, перевязав (как бинтом) большими трусами Фарбы порез с подорожником на ступне Софи́, наступившей на кусок стекла во время купания в Истре. У Фарбы большим было всё и, в особенности, бюстгальтер. Он дважды использовался не по прямому назначению: в лесу, как двойная грибная корзина и во время дождя — как тандемный капюшон.
У Софии Левиной — Софи, раненной на пляже бутылочным горлышком, были кассеты с песнями Лайона Ричи — американского эстрадного исполнителя. «Девушка-балерина» и «Любовь покорит всё» в его исполнении запомнились мне навсегда! Мелодичные, красивые песни.
Каждый вечер лилось вино, играл магнитофон, не имевший дурной привычки «жевать» плёнку. И музыка плыла, журчала, и всё невнятнее изъяснялся Рапчик, качая лохматой ногой. Угрюмо отмалчивался и тяжко вздыхал Костик Адамовский — не пивший, не куривший, не умевший плавать лысый очкарик. И язвил Кагарлицкий (человек без имени) — всегда только и говоривший об институте, доступных студентках, пиве и предстоящей учёбе, которую, опять же, без девиц и выпивки Кагарлицкий себе не представлял.
А я, случайно затесавшийся в их пёструю компанию, — любитель настольного тенниса, частенько побеждавший в игре на деньги студентов и их же потом щедро угощавший вином и закуской, — хаживал к ним в номер. И слушал, слушал, слушал красивые истории из чужой и фантастической жизни — цветной, студенческой, взрослой. Болтали будущие инженеры всегда непринуждённо, просто, глотая сигаретный дым и запивая шоколад сухим вином. С какой-то изящной лёгкостью касались они своих студенческих проблем. А мне, учащемуся медицинского училища, видевшему институтскую жизнь лишь в сладких снах, начинало казаться, что моё будущее — предстоящее студенчество — неизбежно будет таким же воздушным, радостным, заманчивым, как чудесная музыка Софи.
«Фарба, принеси ещё вина! Только сухого не покупай, Ир».
