1988 год. В доме отдыха я познакомился с компанией сверстников — молодыми людьми, студентами третьего курса московского технического вуза.
Григорий Раппопорт, он же Рапчик, часто рассказывал про институт, куда ему снова предстояло вернуться в сентябре, восстановиться после академического отпуска, наладить отношение с «пупком» — деканом Пупенко с помощью примиряющего дорогущего Hennessy XO и белоснежного конверта «с секретом» и, в конце концов, влиться в новую группу.
Его слушали, задумчиво кивали и хмуро сочувствовали. «Ты уж, Гриш, давай, – говорили ему, — соберись!» И будущий инженер-механик обещал не оплошать.
Рапчик своей кудрявой (как руно мериносовой овцы) головой понимал: никогда больше ему не учиться на одном курсе с друзьями, с кем он теперь отдыхал в «Бухловке». И Григорий грустил, добросовестно поглощая красное вино.
Но от чего-то мне казалось, что больше тяготился Рапчик присутствием одной пышной особы, которую стыдливо избегал, но по-приятельски жалел и уважал.
Она, Любовь Фарбирович, или просто Фарба, в очередной раз принесла двухкассетный Panasonic, привела Беллу — соседку по номеру, косоглазую рыжую Белочку, с которой проживала этажом выше. Томно вздохнув, усевшись и заняв целиком всю кровать, Фарба в сотый раз коснулась в разговоре студенческих тем: своей задолженности книг в институтской библиотеке, любви к старосте Чурову-Чураеву, с которым она стала женщиной и который (неверный!) женился зимой на самой близкой её подруге. Довершила второстепенными темами: маломощной новенькой «Копейкой», подаренной отцом на день рождения («Что такое 62 лошади!» и «Пришлось водительское сидение ломать!»), заграничной поездкой («В Варшаве ужасно скучно!»), норковой шубой («Какой это мех, если его моль не жрёт?!») и нелюбви к готовке («Не нанималась!»)
Её не слушали, громко спорили, меняя кассеты и, в очередной раз, перебив на полуслове, Рапчик предложил:
— Люб, купи ещё вина!
Только наивная веснушчатая Белочка, слушавшая монологи Фарбы, вяло покачивала головой, как китайский болванчик, в ритме голени Рапчика, будто загипнотизированная его волосатым животом.
«Люб, сгоняй за вином, – звучало снова и снова. — Купи сладенького!»
«Ты много пьёшь, малыш, – в такт музыке звучал ответ. — Тише, Гриша, кот на крыше!»
«Тогда иди отсюда!»
Глаза Фарбы моментально краснели, как росинки блестели нечаянные слёзы и девушка, чья фигура напоминала океанский лайнер, носом вперёд, покидала номер.
«Пожалуйста!»
Дверь за своей необъятной кормой Фарба нарочно оставляла открытой. «Вдруг выбежит?!» Но следом всегда выскакивала только Белочка.
Вся компания обыкновенно располагалась в трёхместном номере на втором этаже, куда я частенько заходил как гость, приятный знакомый и «полезный врач», сдружившийся со студентами-технарями. «Врачом» я стал случайно, перевязав большими трусами Фарбы (как бинтом) кровоточивый порез с подорожником на ступне Софи́, наступившей на осколок стекла во время купания в Истре.
— Возьми мои, – предложила Фарба, протянув мне руку. — Я всё равно не купаюсь.
На пляж она привозила себя, кого-то из друзей, большую сумку с едой, своё покрывало и, постелив его, ложилась на льняные цветы. Скинув с огромных ступней избитые туфли, она так и покоилась на берегу: не окунаясь в воду, не нежась на солнышке, не снимая с себя воздушное шифоновое платье. И в нём, белом, Люба казалась просто громадной.
— Полотенце кровавить не дам, – грозно сказала Фарба. — Бери трусы.
У неё большим было всё, а не только сердце и заветное чувство к тому, кто сбежал от неё. Огромным было и нижнее бельё. В особенности, бюстгальтер. Он дважды использовался нетрезвыми парнями не по прямому назначению: в лесу, как сдвоенная грибная корзина и во время дождя, — как тандемный капюшон. Но именно на берегу речушки большие трусы Фарбы оказались как нельзя кстати.
У Софии Левиной, раненной на пляже бутылочным горлышком, были кассеты с песнями Лайона Ричи — американского эстрадного исполнителя. «Девушка-балерина» и «Любовь победит всё» в его исполнении запомнились мне навсегда! Мелодичные, красивые песни.
Каждый вечер в номере обильно лилось вино, неумолимо играл магнитофон, не имевший дурной привычки «жевать» плёнку. И музыка плыла, околдовывала, и всё настойчивее просила захмелевшая Фарба:
— Гриш, иди ко мне. Посиди со мной! Хочешь, я сяду к тебе на колени?!
Рапчик в испуге крякал, громче и невнятнее начинал изъясняться с друзьями, сильнее качал тонкой кучерявой ногой и нервно запрокидывал к стене голову.
«Иди ко мне, Гришка!»
Глядя на Рапчика, угрюмо отмалчивался и тяжко вздыхал Константин Адамовский, переводивший взгляд с Любы на Гришу и обратно — от стены у окна к двери. Адам не пил вина, не курил сигарет, не умел плавать и всегда избегал женщин. Был он долговязым лысым очкариком.
«Гришенька!»
Затейливо язвил Кагарлицкий (парень, остававшийся для всех безымянным) — всегда только болтавший об институте, доступных студентках, водке и предстоящей учёбе, которую, опять же, без девиц и выпивки Кагарлицкий себе не представлял.
«Котик, ты совсем не слышишь?!»
Случайно затесавшийся в их пёструю компанию, — я, любитель настольного тенниса, частенько побеждавший в игре на деньги студентов и их же потом щедро угощавший вином и закуской, — хаживал к ним в номер. И слушал, слушал, слушал красивые истории из чужой и фантастической жизни — цветной, студенческой, взрослой.
Беседовали будущие инженеры всегда непринуждённо, просто, глотая сигаретный дым, запивая шоколад, пряники и бутерброды сухим вином. С какой-то изящной лёгкостью касались они своих студенческих проблем, словно купленных мною фруктов. И мне, учащемуся медицинского училища, видевшему институтскую жизнь лишь в сладких снах, начинало казаться, что моё будущее — предстоящее студенчество — неизбежно будет таким же воздушным, радостным, заманчивым, как чудесная музыка Софи.
«Фарба, привези ещё вина! Только сухого не покупай, Люб».
«Уймись!»
«Тогда вали отсюда!»
Следом за Фарбой в открытую дверь бежала Белочка.
«Love will conquer all. Любовь победит всё», – лилась мелодичная песня.
И я верил, что любовь обязательно должна была победить. Кого и где, я не знал, но верил в победу.
