дальше. Лес был тёмным, но он бежал, не разбирая дороги, пока не вылетел на знакомую тропу, а потом — к деревне, к своему дому. Запер дверь. Сел на пол, дрожа.
Утро наступило только через три часа, но Олегу показалось, что прошла вечность.
Утром бабка Матрёна посмотрела на него и перекрестилась.
— Был там, — не спросила, утвердила. — Я же говорила: не ходи. Они тебя с детства ждали. Ты ж туда всё рвался, маленький. Еле оттащили. А теперь сам пришёл. Сам.
— Что мне делать, баб? — спросил Олег, чувствуя себя пятилетним ребёнком.
— А ничего, — вздохнула она. — Что сделаешь? Ты теперь с ними связан. Земля тебя позвала. Будешь всю жизнь возвращаться или там насовсем останешься.
Олег уехал в тот же день. Диссертацию дописывал по архивам. Никаких полевых материалов. Никаких поездок. Три года сидел в Петербурге, не выезжая дальше области.
Но каждую ночь, ровно в полночь, он просыпался, слышал шум леса и видел перед глазами зелёный свет поляны.
Защитился. Получил диплом. Устроился в институт. Жизнь вошла в колею.
Через пять лет ему позвонили из родной деревни. Бабка Матрёна умерла, оставила ему свой дом.
Олег долго думал, ехать или нет. Знал, что нельзя. Знал, что поляна ждёт. Но её дом — это его дом. Родина — это родина. Он должен был проститься.
Приехал. Дом стоял заколоченный, но целый. За день управился с делами, переночевать решил прямо здесь, в избе. Утром в соседнюю деревню и в райцентр на автобус.
Спать не хотелось. Он сидел на крыльце, смотрел на лес. Часы показывали половину первого.
Он встал. Его позвали.
Олег шёл по тропе, которую помнил с детства. Овраг. Ручей. Подъём.
Ветер донёс запах, от которого у Олега перехватило дыхание. Так пахло только здесь, в деревне, в детстве — мёдом, скошенной травой, печным дымом, бабкиными пирогами. Запах дома. Запах родины. Но сейчас в нём появилась новая нота — сладковатая, приторная, как от переспелых яблок, начинающих гнить. Родина пахла вечностью. И вечность звала его остаться.
Поляна встретила его светом. Трава горела изумрудом. Дуб пульсировал золотом. А в центре, под дубом, стояли они. Леший, водяной, кикимора и другая лесная братия — все на своих местах. Ждали.
— Здравствуй, человек, — сказал Леший. — Долго же ты не приходил. А мы ждали. Ты же наш. Земля позвала — ты пришёл.
— Я пришёл проститься, — сказал Олег.
— Проститься? — Леший засмеялся. — С родной землёй не прощаются. С ней или живут, или в ней лежат. Ты будешь в ней лежать и расти. Трава из тебя пойдёт — самая зелёная, самая сильная.
Земля под ногами Олега медленно, мощно вздымалась и опускалась, как грудь спящего великана. Он лёг на траву, прижался щекой к прохладной почве и почувствовал ритм. Это дышало само древнее место. Каждый вдох поляны поднимал его на несколько сантиметров, каждый выдох опускал обратно. Он был как щепка на волнах, как лист на воде. Поляна дышала им, через него, за него.
Шар висел в воздухе. Теперь он был чёрным, с белыми искрами.
— Твоя очередь бросать, — сказал водяной. — Ловить, ты уже ловил. Теперь бросай.
Шар двинулся к Олегу. Он поймал его спокойно, без страха. Шар не жёг — он грел, как греет родной дом.
Олег посмотрел на дуб, у которого стоял мальчиком сорок лет назад, на дуб, который видел всё — и его детский страх, и его бегство, и его возвращение.
— Кому я должен бросить? — спросил Олег.
— Найди, — ответил Леший. — На поляне всегда есть тот, кто не играл.
Олег оглянулся. По краю поляны, у самого леса, стояли тени. Те, кто приходил сюда до него. Многие — из его деревни. Он узнавал лица — старики, которые умерли, но не ушли, дети, что пропадали в лесу, женщины, что сгинули в болотах. Все они смотрели на него и ждали.
Внезапно Олег понял.
Тот, кто не играл, был прямо перед ним.
Дуб.
Дуб стоял здесь тысячу лет. Он видел всё. Он принимал в себя души тех, кто уронил шар. Он был главным игроком, главным хранителем, главной жертвой. Но сам он никогда не ловил шар. Никогда не загадывал желание.
Олег шагнул к дубу, и земля под ногами стала мягкой, податливой. Каждый шаг оставлял след, который тут же зарастал травой. Тяжесть ушла из тела — он чувствовал себя невесомым, прозрачным, будто уже наполовину принадлежал этому месту. Поляна принимала его, впускала в себя, готовила к последнему шагу.
Олег подошёл к дубу вплотную. Положил руку на тёплую кору. Та самая кора, к которой он прикасался мальчишкой.
— Я бросаю тебе, — сказал Олег.
И размахнувшись, изо всех сил швырнул чёрный шар прямо в ствол.
Шар врезался в дерево, и свет взорвался. На мгновение Олег увидел всё, что было на этой поляне за тысячу лет — тысячи лиц, тысячи игр. Они пронеслись перед ним вихрем, а потом схлопнулись в одну точку — в то место на коре, куда пришёлся удар. Тени по краям поляны дрогнули и начали таять, растворяться в воздухе, как лёгкая дымка.
Когда свет погас, Олег увидел: шар исчез. Дуб стоял на месте, на его коре, там, куда ударил шар, осталось только обожжённое пятно.
— Ты сломал игру, — тихо сказал Леший.
Олег обернулся. Существа на поляне таяли. Водяной растворялся в воздухе, кикимора оседала в траву, сам Леший становился прозрачным, будто сотканным из утреннего тумана.
— Ты бросил шар в того, кто не может его поймать, — продолжал Леший. — В того, кто всегда принимал участие, но никогда не играл. Игра кончилась. Шар ушёл в дерево. Теперь здесь ничего не будет. Ни игры, ни нас. Только дуб.
— А я? — спросил Олег.
— А ты — теперь дуб.
Олег посмотрел на свои руки. Они уже не были руками. Кора ползла по коже, закрывая её зелёным, шершавым панцирем. Корни тянулись из ног вглубь земли, к той самой почве, по которой он бегал мальчишкой. Ветви прорастали из плеч, из головы, тянулись к небу.
Это было не больно.
— Я дома, — сказал Олег одними губами, когда лицо его начало сливаться с корой.
Поляна вздохнула в последний раз. Трава перестала светиться. Лес качнулся и придвинулся ближе, пряча поляну от людских глаз. Существа исчезли, растворились в утреннем тумане, и больше никогда не появятся здесь. Игры больше нет.
Солнце поднялось над лесом, разгоняя остатки ночного тумана. Поляна лежала тихая, как будто ничего не случилось. Только два дуба стояли рядом — старый и молодой, с переплетёнными корнями. Молодой был странно гладким, и в складках коры угадывалось что-то человеческое. Если долго всматриваться, можно было увидеть закрытые глаза и лёгкую улыбку.
