Роль со смертельным исходом

Чашка звякнула о сцену. Ирина сделала шаг и медленно осела на подмостки. Смерть была так убедительна, что никто из зрителей не поверил в происходящее. Зал взорвал шквал аплодисментов. Занавес неторопливо скрыл тело актрисы.
На поклон Ирина не вышла.
Врач приехавшей скорой констатировал смерть. 
---
Пролог: Третий акт
 
Сценарий спектакля лежал у Дмитрия Полунина в столе уже пять лет. «Три сестры» в его прочтении должны были стать не просто премьерой, а манифестом: минимум декораций, максимум нервов. Чехов без хрестоматийного глянца. Чехов как пощечина.
И это удалось.
Зал сидел тихо. Слышно было, как где-то на галерке скрипнуло кресло. На сцене Ирина Ветрова — Маша — застыла в профиль к зрителям, ловя свет софитов. Она играла не так, как на репетициях: жестче, отчаяннее. Казалось, она не текст Чехова произносит, а собственный приговор.
За кулисами Полунин замер у портала, сжимая планшет с режиссерским сценарием. Рядом нервно переминалась Наталья Соболева. Сегодня она выходила только во втором акте, но ревниво следила за каждым движением Ирины.
— Почему Горский не выходит? — шепнул кто-то из осветителей.
Полунин обернулся. Алексея Горского, игравшего Вершинина, не было в кулисе. Его выход через минуту.
— Где он, черт возьми?
В гримерке Горского царил полумрак. Сам актер сидел на стуле, уронив голову на грудь. Гример тряс его за плечо:
— Алексей Игоревич! Вам на сцену!
Горский поднял мутные глаза. Пульс скакал, в висках стучало. Еще утром он чувствовал себя отвратительно — то ли вчерашний коньяк, то ли таблетки, которые он перепутал со снотворным. Но спектакль есть спектакль.
— Иду, — прохрипел он и попытался встать.
Ноги не слушались. Гример переглянулся с помощником режиссера. Телефоны зажужжали: «Горский не в форме, что делать?»
На сцене Ирина закончила монолог. Пауза затягивалась. В зале закашлялись.
— Выпускайте Наталью, — приказал Полунин сквозь зубы. — Скажем, что Горский заболел. Импровизируем.
Но Горский уже вышел из гримерки. Бледный, с трясущимися руками, но вышел. Он миновал кулису, шагнул в свет софитов и… остановился. Текст вылетел из головы. В глазах потемнело. Ассистент едва успел подхватить актера под руку и увести обратно в темноту.
— Уводите его в гримерку. Быстро, — прошипел Полунин. — Вызывайте скорую.
За кулисами началась паника, но зрители ничего не видели. Они смотрели на Ирину, которая осталась одна в луче света. Пауза длилась уже слишком долго. Ирина взглянула на пустой стул, где должен был сидеть Вершинин, на чайный столик с двумя чашками, и приняла решение.
Она подошла к столику, взяла чашку Горского с отбитой ручкой, которую он всегда просил ставить именно для себя, это было его суеверием, поднесла к губам и произнесла текст Вершинина, глядя в пустоту:
— «Я иногда думаю: если бы можно было начать жизнь сначала…»
Ирина отпила глоток.
По залу прошел шепот. Зрители решили, что это такой режиссерский ход. Смещение ролей, постмодернизм. Кто-то даже зааплодировал.
Ирина сделала шаг к рампе, улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о доски сцены. Она схватилась за горло. Потом за грудь.
— Там… — выдохнула она и рухнула лицом вниз.
Занавес пополз вниз. Овации в зале смешались с суетой за кулисами. Кто-то звонил в скорую, кто-то пытался нащупать пульс. Полунин стоял, вцепившись в портьеру, и смотрел на разбитую чашку.
Чай растекался по сцене темным пятном.
---
Следующие несколько дней театр имени Чехова станет местом расследования преступления, следователь Орлов не скоро сможет выспаться, а ложные следы запутаются в театральных кулисах намертво. Но никто из них пока не знает, что убийца сидел в зале и аплодировал громче всех.
 
Глава 1. Театр одного зрителя
 
Театр имени Чехова встретил майора Алексея ИвановичаОрлова запахом пыльных кулис, старого дерева и театрального грима. Он не любил театров. Слишком много фальши на квадратный метр.
Было два часа ночи. В фойе горел дежурный свет, отбрасывая длинные тени на портреты заслуженных артистов прошлых лет. Орлов миновал пустой гардероб и толкнул тяжёлую дверь в зрительный зал.
Пустые кресла смотрели на сцену, как лица мертвецов. А на сцене, в луче одинокого софита, который забыли выключить, всё ещё стоял столик. На нём одиноко темнела чашка. Осколки второй лежали в пакете для вещественных доказательств криминалиста. Бутафорский чай давно впитался в доски, оставив тёмное пятно, похожее на высохшую кровь.
— Красиво тут у вас, — сказал Орлов в пустоту.
Из-за кулис вынырнул капитан Мещеряков — местный оперативник, которого приставили к майору как проводника по театральным джунглям. Мещеряков был молод, лысоват и смотрел на всё происходящее с плохо скрываемым восторгом.
— Я опросил труппу, товарищ майор, — отрапортовал он, заглядывая в блокнот. — Двадцать семь человек плюс технический персонал. Все на месте, никого не отпускали. Сидят в гримёрках, ждут.
— Пусть ждут. Что с телом?
— Увезли на экспертизу. Предварительно — отравление. Яд быстрый, скорее всего растительный. Эксперт сказал, такие растения в нашей полосе растут на каждой второй даче. Скорее всего Аконит.
Орлов кивнул, не сводя глаз со сцены. Он представлял, как это было: зал, аплодисменты, падающая женщина. И никто не понял. Даже сейчас, глядя на это пустое пространство, он сам с трудом верил, что здесь произошло убийство.
— Кто нашёл записку?
Мещеряков замялся.
— Какую записку, товарищ майор?
— В кармане платья убитой. Слово «Прости». Мне эксперты уже отзвонились. Вы её пропустили.
Капитан побледнел. Орлов вздохнул — учить их всё равно что дрессировать кошек, — и направился за кулисы.
Закулисье оказалось лабиринтом: узкие коридоры, крутые лестницы, двери без табличек. Везде пахло пылью, краской и человеческим потом. Везде горел тусклый свет. Где-то плакала женщина. Где-то ругались мужчины. Жизнь театра продолжалась даже после смерти.
В малом репетиционном зале, переоборудованном под временный штаб, Орлова ждали. За длинным столом сидели четверо: бледный мужчина в дорогом пиджаке, но без галстука, немолодая женщина с заплаканными глазами, ещё одна — пожилая, с цепким взглядом, и молодой парень в толстовке, который нервно теребил в руках зажигалку.
— Дмитрий Полунин, режиссёр-постановщик, — представился первый, вставая. Голос у него был севший, но держался он ровно. — Это Кира Григорьевна, народная артистка, — он кивнул на пожилую даму, — Анна Львовна, заведующая костюмерной. И… — он запнулся, глядя на парня.
— Осветитель я, — буркнул парень. — Паша. Павел.
— Осветитель Павел, — закончил Полунин. — Остальные ждут в гримёрках. Мы решили, что так будет удобнее для первого разговора.
Орлов сел во главе стола, положил перед собой пустой блокнот и долго молчал, разглядывая каждого по очереди. В театре это называется паузой. В следственной работе — давлением.
— Кто написал записку? — спросил он наконец.
Эффект был как от брошенной петарды. Кира Григорьевна вздрогнула и переглянулась с Полуниным. Анна Львовна опустила глаза в пол. Осветитель перестал теребить зажигалку.
— Какую записку? — переспросил Полунин.
— Ту, что нашли в кармане платья Ирины Ветровой. Одно слово: «Прости». Написанное от руки шариковой ручкой на клочке бумаги. Кто-то из вас?
Молчание затянулось. 
— Я ничего не знаю, — сказала Кира Григорьевна, и в её голосе прорезалась сталь. — И вообще, молодой человек, вы бы поаккуратнее с вопросами. Мы тут не убийцы, мы артисты.
— Артисты, которые не заметили, как отравили их коллегу, — парировал Орлов. — Или заметили, но промолчали.
Он обвёл взглядом стол и остановился на Анне Львовне. Та сидела, сложив руки на коленях, как примерная школьница, и слишком спокойно смотрела в одну точку.
— Анна Львовна, вы готовили чай?
Она подняла глаза. Взгляд у неё был странный — пустой и одновременно внимательный, как у человека, который давно научился ничего не выдавать.
— Готовила, — ответила она тихо. — Как всегда. Заварка, сахар, кипяток. Всё из буфета.
— Кто имел доступ к чашкам?
— Все. Они стоят на столике в костюмерной. Кто хотел, тот и брал.
— А чашка Горского? Та, с отбитой ручкой? Она тоже стояла там?
Анна Львовна прикрыла глаза, как будто вопрос был бестактный.
— Нет. Алексей Игоревич всегда просил ставить её отдельно. На полочке за вешалкой. Он не любил, когда чужие трогали его вещи.
— И вы поставили?
—