Сегодня, как и вчера, как и семь, и более лет назад, я легла в десять вечера. Заснуть в это время было легко: за окном свет померк, сумерки окутали деревья, лес превратился в тëмное облако, растянувшееся по земле, а меня почти с головой накрыло тяжёлое бабушкино одеяло из овечьей шерсти – тоже тёмное, как лес. Одеяло успокаивало и баюкало. Как и монотонное пение за стенкой: это бабушка укачивала моего брата, ещё совсем крошечного и пока не слишком мужественного. При малейшей возможности он принимался плакать или тихонько ныть, поскуливая, понятно, как собачонка. Бабушкин голос – низкий, почти мужской – помогал заснуть, несмотря на слова про опасного серого волчка, готового в любой момент появиться и сделать «кусь» за худосочный Сашкин бочок. Слова, честно сказать, слышны мне не были, но я их знала всю жизнь или чуть дольше. И про себя повторяла не в бабушкиной малой октаве, а в своей, первой. С тех самых пор у меня возникла некая трепетность и склонность засыпать под низкие голоса. Это мог быть кто угодно: диктор программы «Время», доктор Хаус, психолог Михаил Лабковский...
И вот так наспавшись часов до четырёх, я просыпалась и поднималась для того, чтобы до шести утра заняться своими самыми приятными делами. В этом тайном списке дел предутреннего времени – а время это было сакральное и могущественное одновременно – значилось многое: перекус тем, что осталось от ужина (ох, признаюсь, что я подражала англичанам и любила картофельный салат с холодной курицей, ммм...) написание длинных любовных посланий и коротких рассказов, вязание шарфа для кузена, разговоры с бабушкой и горячий чай с молоком и сахаром (три ложки с горкой, размешивала непременно бабушка), наконец, чтение романов или пролистывание журналов по дизайну, кулинарии или рекламных книжечек с пахнущими парфюмом страницами.
Начитавшись, написавшись и нанюхавшись, навязавшись и наевшись, я целовала бабулю в щёку и шла в кровать. Постель ждала меня, как будто наполненная снотворным: мне казалось, что я засыпала, даже не успев крепко – как писали в нашем XIX веке – смежить веки...
Существует отдельный вид памяти. Учëные как-то этот вид определили, но для большей ясности мне удобнее обозначить его памятью предков.
Живёт эта память в подсознании и усваивается не из слов, а из жестов и поступков.
К чему я веду? Ко сну, точнее, к пробуждению среди ночи или, ещё лучше, в четыре часа утра. Именно так строился у наших пра- пра- распорядок жизни. Ложились рано, потом, ночью или рано утром, бодрствовали и снова засыпáли.
