– Потому что красиво? – она смеётся, совсем звонко и не похоже даже на себя. – Странная забота, не находишь?
– Это не забота, это красота. И награда. Последняя награда. И кара, последняя в своём роде. Мы делаем тяжёлую, неблагодарную, но нужную работу. Мы не милосердны, мы жестоки, но ничего не можем изменить. Это наследие, которое нам не принадлежит, которое мы видим, и которое не касается нас. Оно останется другим. И было у других.
Первая слушает, не перебивая.
– Красиво, – говорит она без иронии, – сама думала об этом? Так тебе ещё рано.
– Не думала, – возражаю я, – забирала одного философа. Он меня чуть в себе не разуверил. Сказал, что смерти нет, и предложил взглянуть в зеркало. А мы ж там не отражаемся. Он же сказал, что это и есть доказательство того, что нас нет.
– И что было?
– Язык ему завернула, – признаюсь я мрачно, не хотелось бы рассказывать подобное, но кому она уже поведает? Ну сдали у меня нервы, бывает!
– Надо было вырвать, – замечает Первая, – вдруг он еще кого разуверить решит?
– Тот, кто захочет разуверить, и без языка справится, – я подбираю к себе поближе своё орудие. Первая усиленно делает вид, что не замечает мох движений. Неужели отрицание, даже такое вот, нарочитое, даёт какое-то облегчение? Неужели это выход?
– Всё равно тут здорово, и обидно, – Первая дышит шумно, глубоко.
Ей не нужен воздух. Никогда не был нужен, но это её последний шанс вдохнуть.
А солнце уже не здесь. Оно умерло, чтобы воскреснуть снова. А Первой воскреснуть уже не придётся.
– Пора, – напоминаю я коротко.
– Минуту, – просит Первая, даже не взглянув, – я… я не могу.
– Пора! – повторяю я уже громче. В моём голосе злые стальные нотки. Сопротивление бесполезно. Бывают упорные и горделивые. Они всё равно умрут. И я напоминаю об этом Первой.
– Дай же мне хоть минуту! – молит Первая, соизволив взглянуть на меня.
– Ты сказала, что я опоздала, – напоминаю я, – Пора.
Она вздрагивает. Руки бессильно болтаются словно плети. Она знает, что бесполезно. Мы забираем всех. Всегда забираем. С нами бесполезно торговаться, с нами не стоит вести переговоры, нам ничего не нужно, потому что нам негде этого даже хранить.
– Здесь красиво, слишком красиво, – шепчет Первая и закрывает глаза.
Как трусливо. Перед лицом вечности это слишком трусливо, но я не буду её осуждать. Тех, кто умирает, нельзя судить. Они искупают свои преступления. Дальше не моё судилище.
– Не дёргайся, – советую я напоследок. – У меня рука лёгкая, так что всё будет быстро, главное, не дёргайся.
Она не кивает, только дышит, глубоко и шумно дышит, готовится из последних сил, сохраняет мужество их последних сил. Сегодня она ещё Первая, но солнце село, её срок давно вышел и солнце отмерило последний её день. Она больше не Первая. Она никто. Она уходит туда, куда уходят и другие умершие. Теперь Первой буду я. Пока, конечно, ко мне тоже не придут…
– Не дёргайся, – я уже не советую, я прошу. Я не люблю грязь. Я не хочу осквернять этот берег последней чернотой.
Она не реагирует, дышит тихонько, боится, что каждый вдох будет последним. Раз, другой…
Последний вдох срывается недоверчиво и со странным всхлипом. Мгновение – всё кончено. Море вздрагивает, ленится, живёт, а тело Первой уже тлеет, сражённое приговором и мной.
Море свидетель нам, но кто кроме него? Да и на памяти моря были вещи похуже, чем наши тихие пересменки.
Я ухожу быстро, боюсь оставаться, боюсь теней моих предшественниц, которые, знаю, проступают в темноте, освещенные лунным светом, и тянут руки к каждому, кто оказывается здесь не в своё время.
Моё время ещё не пришло. Я очередная Смерть, и у меня ещё есть возможность служить, видеть, чувствовать, пока и мой срок не выйдет и я не окажусь среди них.
Я иду быстро, почти бегу. Они меня не догонят, они живут лишь на этом берегу. Но мне страшно, и это тоже зараза, подхваченная от людей. Только выбравшись на безопасное расстояние, я перехожу на спокойный, ленивый шаг.
Я смерть, я властвую, я иду. Буду идти до своего заката, до последнего заката на берегу своего моря.
