Лида ненавидела это утро с той самой секунды, как открыла глаза. За стеной уже громыхала посудой баба Нина — так Лида называла её про себя, хотя хозяйке квартиры было всего семьдесят два, и она терпеть не могла панибратства.
— Вставай, соня! — донеслось из коридора. — Я тебе не прислуга, чай сама наливай! И за газом смотри, вчера опять пшикало!
Лида зарылась лицом в подушку. Подушка пахла чужим домом, чужим стиральным порошком, чужой жизнью. Третий месяц она снимала эту комнату в двушке на окраине, и каждый день начинался с одного и того же: баба Нина ворчит, Лида молча глотает обиду, вечером они расходятся по углам, как два паука в банке.
В университете было не легче. Четвертый курс, филфак, диплом по Чехову, который уже снился в кошмарах. Преподаватели давили, одногруппники строили козни, парень, с которым встречалась полгода, вчера написал: «Давай останемся друзьями». Лида удалила переписку, не ответив. Друзьями? У неё вообще никого не было в этом городе, кроме бабы Нины, которая её ненавидит.
Она встала, натянула растянутый свитер и вышла на кухню. Баба Нина сидела у окна с чашкой и смотрела во двор. На ней был неизменный халат в цветочек и платок, повязанный по-старушечьи.
— Доброе утро, — буркнула Лида, наливая себе чай.
— Доброе не всегда бывает, — философски заметила старуха. — Вон, глянь, опять во дворе машину ставят поперёк газона. Совсем совесть потеряли.
Лида глянула. Там, внизу, какой-то джип нагло заехал на клумбу. Ей было всё равно. Она села за стол и уткнулась в телефон.
— Опять в этой своей пищалке сидишь, — проворчала баба Нина. — Глаза посадишь. Раньше люди книги читали, газеты…
— Раньше люди на деревьях сидели, — отрезала Лида. — И газеты были про то, как партия сказала «надо».
Баба Нина поджала губы, но промолчала. Лида вздохнула. Опять она нахамила. А ведь бабка, в общем-то, не со зла. Просто старая, одинокая, и её раздражает чужая молодость, которая ещё ничего не понимает в жизни.
— Лида, — вдруг позвала старуха. Голос у неё стал какой-то другой, не ворчливый, а тихий. — Ты ужинать-то будешь сегодня? Я щи сварила.
Лида подняла глаза. Баба Нина смотрела в окно, делая вид, что вопрос ей безразличен. Но щи она сварила. Для кого? Для себя одной никогда не варила, только супчик на два дня. А тут кастрюля.
— Буду, — коротко ответила Лида и быстро допила чай, чтобы не показывать смущения.
Вечером она задержалась в университете — работала в библиотеке над дипломом. Когда вышла на улицу, было уже темно, моросил холодный октябрьский дождь. Автобуса пришлось ждать полчаса, ноги промокли, настроение упало ниже плинтуса.
Дома она открыла дверь своим ключом и сразу почувствовала: что-то не так. В коридоре горел свет, но было тихо. Слишком тихо. Обычно баба Нина в это время смотрела свой сериал, и телевизор орал так, что дрожали стены.
— Баб Нин? — позвала Лида, скидывая мокрые кеды.
Тишина.
Она прошла в комнату хозяйки. Дверь была приоткрыта. Лида заглянула и обмерла: баба Нина лежала на полу, скорчившись, и тихо стонала.
— Что с вами?!
Лида бросилась к ней. Старуха была бледная, лоб покрыт испариной, руками она прижимала живот.
— Ой, девонька… — прошептала баба Нина. — Прихватило чего-то… Я думала, отпустит, а оно пуще…
— Скорую! Сейчас!
Лида выхватила телефон, набрала 103. Пока говорила с диспетчером, голос дрожал так, что пришлось дважды повторять адрес. Потом опустилась рядом на колени.
— Сейчас приедут, потерпите. Что болит? Где?
— Здесь… — баба Нина показала на правый бок, ниже рёбер. — Огнём печёт…
У Лиды внутри всё оборвалось. Аппендицит? Панкреатит? Она ничего не понимала в болезнях. Только сжимала холодную, морщинистую руку и повторяла:
— Всё будет хорошо, слышите? Всё будет хорошо.
Скорая приехала минут через пятнадцать, хотя показалось — вечность. Врачи — молодой парень и уставшая женщина — быстро осмотрели бабу Нину, переглянулись.
— Острый аппендицит, похоже. Срочно в больницу. Вы с ней кто? — спросила женщина, глядя на Лиду.
— Я… квартирантка.
— Родственники есть?
— Нет. То есть… я не знаю. Она одна живёт.
Врач вздохнула:
— Ладно, собирайтесь. Поедете с нами. Надо будет документы оформлять.
Лида металась по квартире, собирая паспорт бабы Нины, полис, смену белья. Руки тряслись, в голове пульсировало: «Только не умирай, только не умирай». Хотя ещё утром она мечтала, чтобы эта ворчливая старуха провалилась сквозь землю.
В больнице их приняли быстро. Бабу Нину сразу увезли на каталке в операционную, а Лида осталась сидеть в коридоре на жёсткой деревянной скамейке. Вокруг сновали медсёстры, пахло лекарствами и хлоркой, где-то плакал ребёнок. Лида сжалась в комок и смотрела на часы.
Прошёл час. Два. Три.
Она написала подруге, что сегодня не приедет (подруга ответила «ок»). Отключила звук на телефоне. Сидела и смотрела в одну точку на стене, где отслаивалась краска.
Вспоминала, как баба Нина ворчала на неё за невыключенный свет. Как оставляла на столе миску с супом, когда Лида приходила поздно. Как однажды, заметив, что у Лиды порвались колготки, сунула ей новые, купленные про запас, и буркнула: «Возьми, а то ходишь как чучело». Лида тогда обиделась, а колготки взяла. Они были тёплые, шерстяные, совсем не модные, но ноги в них не мёрзли.
Почему она всегда огрызалась? Почему не сказала ни разу спасибо?
Под утро из операционной вышла усталая хирургиня в зелёном костюме.
— Родственники больной?
Лида вскочила.
— Я. Ну, не родственница, но… Как она?
— Жить будет, — врач сняла маску и улыбнулась. — Аппендицит гнойный, чуть не лопнул. Ещё бы пару часов — и перитонит. Вовремя привезли. Вы молодчина.
Лида выдохнула так, что у неё подкосились ноги. Прислонилась к стене.
— Можно к ней?
— Сейчас её в палату переведут, после наркоза поспит. Вы приходите часа через два-три. И принесите вещи: халат, тапочки, кружку.
Лида кивала и уже не слышала, что там дальше говорила врач. Она чувствовала только одно: огромное, всепоглощающее облегчение.
Домой она вернулась на рассвете. Дождь кончился, небо очистилось, и над крышами занимался бледный розовый рассвет. Лида вошла в квартиру и замерла. Здесь всё было по-прежнему, но в то же время иначе. На кухонном столе стояла тарелка, накрытая салфеткой. Под салфеткой лежал бутерброд с сыром — баба Нина всегда оставляла ей, если знала, что Лида придет поздно.
Лида села на табуретку и расплакалась. Впервые за долгое время. Плакала громко, взахлеб, не стесняясь. Плакала от страха, от жалости, от стыда и от непонятной, щемящей нежности.
Потом умылась, собрала сумку с вещами и поехала обратно в больницу.
В палату её пустили только днём. Баба Нина лежала на койке, бледная, с капельницей в вене, но глаза были открыты и смотрели на Лиду.
— Пришла, — слабым голосом сказала старуха. — А я уж думала, бросишь меня тут.
— Я не брошу, — сказала Лида и села на стул рядом. Придвинула тумбочку, начала раскладывать привезённое: халат, тапочки, кружку, чай в пакетиках, яблоки. — Врач сказала, через неделю выпишут. Главное, чтобы швы зажили.
— Аппендицит, надо же, — баба Нина попыталась усмехнуться. — В моём-то возрасте. Думала, уж помирать пора, ан нет, поживём ещё.
— Поживёте, — твердо сказала Лида. — И не вздумайте тут командовать медсёстрами. Они не я, терпеть не будут.
Баба Нина слабо улыбнулась.
— Ты, это… спасибо тебе. Что не побоялась, что вызвала. Я ведь как упала-то, думала — всё. Лежу на полу и думаю: вот и конец, никто и не узнает, никто не придёт. А ты пришла.
Лида опустила глаза. Горло перехватило.
— Глупости говорите. Не могли вы умереть. Вы… вы мне ещё нужны. Кто будет на меня ворчать?
— А, так я тебе нужна, оказывается, — в голосе старухи прорезалась прежняя насмешка. — Только для того, чтоб ворчала?
— И для этого тоже, — Лида подняла глаза и улыбнулась сквозь слёзы. — И для щей ваших. И для бутербродов.
Баба Нина протянула руку и накрыла ладонь Лиды своей. Ладонь была сухая, горячая, в пигментных пятнах.
— Сирота ты моя, — тихо сказала старуха. — Никого у тебя тут нет. И у меня никого. Вот и будем друг у друга. Согласна?
Лида кивнула. Слова застряли в горле.
Так они и сидели: старая женщина, пережившая войну, голод, смерть мужа и одиночество, и молодая девчонка, приехавшая из провинции покорять город и потерявшаяся в нём. Сидели и держались за руки. И это было важнее всех слов.
Через неделю Лида встречала бабу Нину у больницы. Купила огромный букет хризантем — желтых, как солнце. Старуха, выйдя в своём стареньком пальто, всплеснула руками:
— Ой, дура! Деньги-то зачем тратила?! Они ж через три дня завянут!
— Ничего, — Лида обняла её. — Зато красиво. Пошли домой. Я щи сварила. По вашему рецепту, как вы учили.
— Ну, щи — это дело, — баба Нина принюхалась. — Только ты, небось, соли переложила?
— Идите уже, баба Нин.
Они пошли к остановке. Баба Нина опиралась на Лидину руку, но старалась ступать твёрдо. Ветер трепал полы пальто, хризантемы пахли осенью.
— Слушай, — вдруг сказала баба Нина. — А чего это ты меня вдруг «баба Нин» звать стала? Раньше только по имени-отчеству, да и то сквозь зубы.
— А как вас звать? — улыбнулась Лида. — Бабушка? Вы мне не бабушка. А просто баба Нин — в самый раз.
— Ну, баба так баба, — старуха довольно хмыкнула. — Только чур, не обижай меня больше.
— Не обижу.
Они сели в автобус. Лида смотрела в окно на серый город, на мокрые улицы, на спешащих куда-то людей. И впервые за долгое время ей не было одиноко. Потому что там, рядом, на сиденье, сидела её семья. Некровная, ворчливая, старая, но своя.
Вечером они пили чай на кухне. Баба Нина включила маленький старенький телевизор, который Лида раньше ненавидела, а сейчас он казался уютным. За окном горели чужие окна, сотни окон многоэтажек, и в каждом — своя жизнь, своя боль, своя радость.
— Баб Нин, — позвала Лида. — А вы замужем были?
— Была, — старуха помешивала чай. — Царствие небесное, Коля мой. Вместе сорок лет прожили. Как он умер, я и не знала, зачем жить. Детей Бог не дал. Вот и осталась одна.
— А сейчас знаете?
— Сейчас знаю. Тебя вот Бог послал. Не иначе.
Лида улыбнулась и отвернулась к окну. В одном из окон напротив зажёгся свет. Кто-то двигался за занавеской, накрывал на стол, звал детей ужинать. Чужие окна. Чужие жизни.
А в этом маленьком окне на пятом этаже хрущёвки тоже была жизнь. И в ней было двое: старая и молодая. И они были друг у друга.
