— У города есть слои. Один — внешний: улицы, стены, крыши. Второй — доступ. Не ко всему ты подойдёшь. Даже не всё увидишь.
— И как это связано с оплатой?
— Очень просто. Если ты — нужный человек на нужном месте, тебе открывается то, что тебе нужно. Это и есть твоя «зарплата».
— А если я… пока никто?
— Тогда город молчит.
— А если я притворюсь кем-то?
— Тогда молчит громче. Ничего ужасного, но тебе не понравится.
Он взял ещё кусочек хлеба, намазал чем-то, чего я не видел, но, судя по довольному лицу, это было прекрасно.
— Так что не спеши. Здесь не умирают с голоду. Но и не кормят впустую.
Я кивнул.
Мы шли по улице, которая сначала казалась обычной, но потом начала вести себя странно.
Не я — она вела.
То сужалась, то вырастала в ширину. Дома сбоку выглядели как настоящие, но не притягивали взгляд — как нарисованные декорации в старом театре, где уже потускнели краски.
— Здесь, — сказал Привратник.
Он остановился у сквера. Вернее, того, что должно было быть сквером: скамейки были наполовину втянуты в землю, дерево стояло, но крона его была как будто смята влево, и тень от него уходила не туда, куда должен был падать свет.
— Что это? — спросил я.
— Узел. Маленький.
— Что с ним?
— Сбились направления. Тут давно никто не ходил. Каждый, кто подходил — спешил.
Я не понял. Он, похоже, и не рассчитывал, что пойму.
— Просто побудь. Посмотри. Не думай, как исправить. Тут думать вообще вредно.
Я сел на кривую скамейку. Она качнулась, словно сомневалась в себе.
Сидеть было неуютно. Дерево по-прежнему отбрасывало тень вбок. Птицы — если это были птицы — пищали слишком ровно, без пауз.
Я сидел. Просто сидел. Привратник молчал. Сквер тоже.
Всё вокруг выглядело почти нормально — но как-то вкривь. Угол дома не совпадал с дорогой, дорожка шла чуть вбок, и скамейка — та самая, подо мной, дрожала, словно её бил озноб.
— Ты чувствуешь? — спросил он.
— Что?
— Тут что-то перепутано. Но не снаружи. Тут — внутри. Попробуй... не думать. Вспомни.
— Вспомнить что?
— Когда ты был собой. До всего.
Я закрыл глаза. Сначала полезли сцены, как в кино: школа, дом, офис, монитор. Потом — нечто другое.
Я вспомнил, как однажды — мне было лет шесть, может — я стоял во дворе и воображал, что у меня в руках огромные грабли. Но не обычные. Они собирали не листья, а путаницу. Всё, что шло не так, всё, что сбивалось — я мог прочёсывать этим инструментом, и становилось ровно и правильно. Люди начинали понимать друг друга. Птицы не бились в окна. У мамы пропадала усталость в голосе.
Я открыл глаза.
Передо мной, поверх травы, шли линии.
Не светящиеся. Не мистические. Просто очень тонкие нити, перекрученные, вросшие друг в друга.
Я поднял руку.
И грабли — те самые, из детства — оказались у меня в руках. Не полностью, не резко — они просто нашлись, как давно забытая вещь на старом месте.
Я провёл ими по воздуху.
Сначала ничего. Потом — лёгкий щелчок. Как если бы дверца, долго заедающая, вдруг встала в паз.
Линии стали отходить друг от друга.
Не быстро. Но уверенно.
Дом перестал давить. Свет стал падать естественно. Птицы — замолчали. Потом — запели, но иначе.
Я стоял, не зная, можно ли это отпустить.
— Уже можешь, — сказал Привратник.
Я опустил руки. Грабли исчезли.
Или, может, просто стали не нужны.
— А теперь? — спросил я.
Он пожал плечами.
— А теперь ты укладчик. Город это понял. Осталось, чтобы понял ты.
По дороге обратно я не шёл — я скользил. Внутри всё пело. Не вслух, но отчётливо.
Я увидел перекошенный почтовый ящик — и мысленно провёл по нему граблями. Стал ровный.
Старый пандус у магазина, вросший одним краем в землю, — лёгкое движение — стал симметричен.
Клумбы — пошли по кругу. Трещина в асфальте — закрылась.
Где-то внутри у меня щёлкнул младший бог порядка и развернулся во весь рост.
— Поразительно, — сказал я. — Это же… работает.
— Работает, — кивнул Привратник. Он шёл чуть позади, как сопровождающий выпускника с дипломом.
— И ведь просто. Ты видишь — и ты можешь. Ты хочешь — и происходит.
Я приостановился у фонаря, который наклонился чуть вбок, словно ему наскучила вертикаль.
— Подожди, дружище, сейчас…
Я уже поднял руку.
— Не стоит, — сказал Привратник.
— Почему? Он же…
— Он живой. Работал всю ночь. Теперь просто отдыхает.
Я замер, рука в воздухе.
— Ты же укладчик, — продолжил он. — А не слесарь. Исправлять всё подряд — не твоя задача.
Я опустил руку.
— Но…
— Живое не бывает ровным. Чуть-чуть кривое — это норма.
Мы прошли ещё немного молча.
Потом он добавил:
— Идеально уложенное — это мёртвое.
Я кивнул. Он не смотрел на меня — просто говорил в сторону дороги.
— С опытом поймёшь. Где распутывать, а где — обойти.
— А если я ошибусь?
— Все ошибаются. Главное — не пытайся уложить ровно то, что ещё растёт.
Мы шли обратно неспешно, как люди, у которых ничего не сгорело.
Тим-укладчик — с почти неприличной гордостью внутри. Детский восторг переполнял меня. Я пытался не расплываться в лице, но подозреваю, что светился.
Привратник поглядывал на меня краем глаза, как человек, который всё это уже видел.
— Слушайте, а что дальше? — спросил я. — Я имею в виду… я теперь кто? Где… оформляться?
Он усмехнулся.
— Здесь нет отдела кадров, Тим. Ты уже работаешь, разве не понял?
— Но... кто будет говорить, куда идти? Когда?
— Город даст знать. Попросит.
— А если я не услышу?
— Услышишь. Тут так устроено: пока ты не готов — тишина. Как только да — появляется нужное. И дверь, и путь, и задача. Не перепутаешь.
Мы остановились на углу, где начиналась знакомая дорожка к дому.
— А вы?
— А я пойду дальше. Тут таких, как ты, немало. Просто не все ещё вспомнили.
Он развернулся и пошёл, не оглядываясь.
Я немного постоял. Потом двинулся к дому.
На крыльце сидела Алла.
— Ну что? — спросила она.
— Видимо, теперь я укладчик.
— Не спрашивай, что это значит, — добавил я сразу.
— Даже не собиралась, — сказала она.
Помолчали.
— Завидую немного, — сказала она потом. — У тебя уже что-то есть.
— Смешно. Я и сам пока не уверен, что именно.
— Но тебе это подходит. Видно.
Она встала.
— Пойду, подумаю, кем я хотела быть. До того, как перестала быть собой. Может, вспомню.
Я кивнул.
Вечер опустился, как уставший человек в кресло — не столько тяжело, сколько намеренно.
Мы поужинали почти без слов. Алла сидела задумчивая. В доме всё работало, как будто мы здесь жили давно.
Потом на очереди была спальня.
Я вошёл в комнату, снял рубашку и остановился.
— Эм...
Алла тоже замерла у двери.
[justify]Две кровати
