Вера Степановна сидела в пустом зрительном зале и смотрела на сцену. Свет прожекторов выхватывал из темноты пыльный задник, старые кулисы, вытертый до дыр половик. Пахло деревом, краской и запустением.
— Три сестры, — сказала она вслух. — Чехов. Ну что ж, попробуем.
Объявление в газете «Районные вести» она дала за свой счёт: «Драматическая студия "Пятая стена" приглашает взрослых и подростков для постановки спектакля "Три сестры". Опыт не обязателен, важна душа». И указала время — вторник и четверг, семь вечера, ДК "Строитель".
Первый вторник она просидела в фойе одна. Второй — тоже. На третий пришла одна женщина, постояла, посмотрела и ушла, сказав: «Я думала, тут что-то серьёзное, а тут одна старуха».
Вера Степановна не обижалась. В свои пятьдесят восемь она давно привыкла, что её никто не воспринимает всерьёз. Бывшая актриса областного театра, списанная за ненадобностью в девяностые, потом мытьё полов, потом вахта в том же театре, теперь пенсия и полное забвение. Дочь жила в Москве, звонила раз в месяц, внуки приезжали только на Новый год. Муж умер пять лет назад. Одиночество было таким привычным, что иногда казалось второй кожей.
Но театр не отпускал. Она знала Чехова наизусть, видела десятки постановок, мечтала хоть раз сыграть Ольгу или Машу. Не судьба. Но может, хоть поставить?
В четверг она пришла снова. Села в зале, закрыла глаза и мысленно расставляла мизансцены, когда скрипнула дверь.
— Здравствуйте. Здесь студия?
В проёме стоял парень. Худой, небритый, в растянутом свитере, с потухшим взглядом. Лет двадцать пять, не больше.
— Здесь, — Вера Степановна встала. — Проходите. Садитесь.
Парень мялся.
— А можно просто посидеть? Я не умею играть. Просто… дома сидеть не могу.
— Можно, — кивнула она. — Садитесь где хотите.
Он сел в последнем ряду, в тени, и замер. Вера Степановна продолжила что-то записывать в тетрадь, но краем глаза наблюдала. Парень сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Через полчаса он встал и так же молча ушёл.
На следующем занятии их было уже двое. Парень пришёл снова и привёл девчонку — лет шестнадцати, в огромных наушниках, с чёлкой, закрывающей пол-лица. Она не здоровалась, не смотрела на Веру Степановну, просто плюхнулась на стул и уткнулась в телефон.
— Это Алиса, — сказал парень. — Соседка. Сказала, что тоже хочет. Можно?
— Конечно.
Вера Степановна вышла на сцену и хлопнула в ладоши.
— Значит так. Меня зовут Вера Степановна. Я ваша руководительница. Давайте знакомиться. Вы?
Парень поднялся:
— Никита. Мне двадцать три. Я… ну, вообще-то бросил универ, работаю курьером. Раньше в школе в КВН играл, но это давно было.
— Отлично, Никита. А вы?
Девчонка нехотя вытащила один наушник:
— Алиса. Шестнадцать. Учусь в школе. Меня мама заставила, сказала, чтоб не сидела дома.
— Заставила — не заставила, главное, что пришла. Садись ближе.
Алиса пересела на первый ряд, но наушник не убрала.
Вера Степановна вздохнула. Работы предстоит много.
Прошло две недели. Студия разрослась до пяти человек. Пришла Галя — полная женщина лет сорока, бухгалтер в ЖЭКе, мечтавшая о сцене с детства. Пришёл Серёжа — студент-филолог, заика, хотел побороть дефект. И пришёл дед Михалыч — семьдесят лет, бывший сварщик, который просто любил смотреть, как другие играют. Ему Вера Степановна предложила быть помощником режиссёра по свету.
Никита появлялся на каждой репетиции. Садился в последнем ряду, молчал, смотрел. Когда Вера Степановна просила кого-то выйти на сцену и прочитать монолог, Никита отказывался. Но не уходил.
— Никита, — сказала она как-то, — ты зачем приходишь?
Он долго молчал, потом ответил:
— Не знаю. Тут тихо. Не надо никого изображать. Можно просто сидеть.
— А хочешь попробовать? Чехов. Прочитай монолог Тузенбаха. Всего несколько фраз.
Никита покачал головой, но Вера Степановна сунула ему в руки потрёпанную книжку.
— Попробуй. Для меня.
На следующей репетиции он встал на сцену. Заикаясь, глотая слова, прочитал:
— «Я не знаю, что со мной… Мне кажется, что я влюблён… Да, я влюблён, как мальчик…»
Он читал, и Вера Степановна видела, что это не про Тузенбаха. Это про него самого. Про то, как его бросила девушка, как он потерял себя, как не знает, зачем просыпаться по утрам.
— Хорошо, — сказала она, когда он замолчал. — Очень хорошо. Ты будешь играть Тузенбаха.
Никита кивнул и быстро ушёл со сцены, пряча глаза.
Алиса поначалу просто сидела в углу с наушниками. Но однажды Вера Степановна попросила её почитать за Ирину. Алиса отказывалась, но Галя, добрая душа, уговорила:
— Почитай, милая, чего бояться? Мы все свои.
Алиса встала, вытащила наушники, взяла книгу. И вдруг заговорила тихо, но с такой болью, что у Веры Степановны мурашки пошли по коже:
— «Зачем я живу? Зачем я страдаю? Если б знать… Если б знать…»
Это были слова Ирины, но Вера Степановна поняла: Алиса говорит о себе. О своей школьной травле, о насмешках одноклассников, о том, что её никто не понимает.
— Ты будешь Ирина, — сказала Вера Степановна.
Алиса кивнула и впервые за всё время посмотрела ей в глаза.
Репетиции шли три месяца. Они собирались два раза в неделю, потом три, потом каждый день. ДК выделил им вечернее время, дед Михалыч наладил софиты, Галя сшила костюмы на старенькой машинке, Серёжа выучил текст так, что перестал заикаться на сцене.
Но главное происходило не на сцене.
Однажды Никита не пришёл на репетицию. Вера Степановна позвонила — телефон отключён. На следующий день его не было. На третий — тоже. Алиса сказала:
— Я знаю, где он живёт. Пойдёмте.
Они пошли вдвоём. Общага на окраине, прокуренный подъезд, дверь, обитая рваным дерматином. Открыла женщина — усталая, с сигаретой в зубах.
— Вам кого?
— Никиту, — сказала Вера Степановна.
— А вы кто?
— Мы из театра. Беспокоимся, не приходит.
Женщина вздохнула и посторонилась:
— Проходите. Только он… не в себе.
Никита лежал на продавленном диване лицом к стене. В комнате пахло перегаром и безысходностью. На столе — пустые бутылки, пепельница, полная бычков.
— Никита, — тихо позвала Вера Степановна.
Он не обернулся.
— Уходите, — прохрипел он. — Не надо меня жалеть.
Алиса вдруг шагнула вперёд и села на край дивана.
— Ты чего? — спросила она. — У нас же завтра репетиция. Ты роль не выучил.
— Какая роль? — он усмехнулся. — Всё по фигу.
— А мне не по фигу, — вдруг сказала Алиса. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне легко? Меня в школе так довели, что я в окно хотела. Но эти… — она кивнула на Веру Степановну. — Они пришли. Ты пришёл тогда. Мы теперь вместе. Не смей сдаваться.
Никита медленно повернулся. Посмотрел на Алису, на Веру Степановну. В глазах блеснуло.
— Вы правда за меня… пришли?
— Правда, — сказала Вера Степановна. — Вставай. Идём чай пить. У меня пирожки.
Он встал. Пошёл умываться. Алиса подмигнула Вере Степановне.
С того дня они стали ещё ближе. Никита пришёл в себя, бросил пить, начал готовиться. Галя носила ему супчики, Серёжа помогал с текстом, дед Михалыч рассказывал байки про войну. Они стали друг для друга всем.
За неделю до премьеры Алиса пришла на репетицию с синяком под глазом. Вера Степановна ахнула:
— Кто?
— Да так… — Алиса отмахнулась. — В школе.
— Опять эти?
— Неважно.
На следующий день Никита и Серёжа пришли к школе после уроков. О чём они говорили с теми тремя парнями, Вера Степановна не знала. Но Алиса сказала, что её больше не трогают. А Серёжа просто улыбнулся: «Мы объяснили, что она не одна».
Премьера была в субботу вечером. Зал набился битком — знакомые, родственники, просто прохожие, увидевшие афишу. За кулисами все тряслись.
Вера Степановна обвела их взглядом. Никита — бледный, но собранный. Алиса — в старом платье, перешитом Галиной, с глазами, полными слёз. Галя — в корсете, который ей маловат, но она счастлива. Серёжа — репетирует последние фразы без запинки. Дед Михалыч — за пультом, проверяет свет.
— Дети, — сказала Вера Степановна. — Я вас люблю. Идите и играйте.
Спектакль прошёл на одном дыхании. Зрители плакали, смеялись, аплодировали стоя. Когда опустился занавес, они стояли на сцене, держась за руки, и не верили, что это случилось.
После спектакля к Вере Степановне подошла женщина — мать Алисы.
— Спасибо вам, — сказала она, вытирая слёзы. — Я дочь не узнаю. Она улыбаться начала. Говорить. Раньше молчала всё время, а теперь про вас рассказывает.
— Это не я, — ответила Вера Степановна. — Это они сами. Друг друга нашли.
Мать Никиты тоже подошла. Просто обняла и заплакала.
— Он пить бросил, — сказала она. — Работу новую нашёл. Говорит, ради спектакля надо. Спасибо.
В раздевалке, когда все разошлись, они сидели впятером — Вера Степановна, Никита, Алиса, Галя и Серёжа. Дед Михалыч ушёл домой, но обещал завтра прийти чинить софиты.
— А знаете, — сказала Галя. — У меня никого нет. Мужа нет, детей нет. А вы теперь… как семья.
— Семья, — кивнул Никита. — Странная, но семья.
Алиса положила голову Вере Степановне на плечо.
— А можно я буду называть вас бабой Верой? — спросила она.
— Можно, — улыбнулась Вера Степановна. — Можно.
На улице было темно, моросил дождь, но в окнах ДК горел свет. Они ещё долго сидели и говорили — о театре, о жизни, о том, что будут играть дальше. Чехов — это только начало.
Вера Степановна смотрела на них и думала: зачем мы ищем семью по крови? Иногда она сама находит тебя. В прокуренной общаге, в школьной травле, в старом ДК с пыльными кулисами. Главное — не бояться открыть дверь, когда в неё постучат.
Или когда скрипнет кресло в последнем ряду, и чей-то голос спросит: «Здесь студия?»
