вопрос вы задали. И именно мне задали, пережившей на сцене столько проявлений этой любви – от обычной земной, греховной, до божественной.
Я уже вам сказала, что дебютом моим была Джульетта.
У Джеферелли есть прекрасный фильм «Ромео и Джульетта», смотрели? Очень хорошо. Помните, сцену, когда Ромео и Джульетта оба обнаженные лежат ранним утром? Это прекрасно, правда? Если бы мне в свое время предложили сняться подобным образом или даже сыграть в театре, я, наверное, согласилась бы. И может статься, после не было бы этого отвращения к обнаженной мужской стати. Но, увы… даже поцелуи в том моем дебютном спектакле были не всамделишные – условно-театральные.
И вот, после просмотра этого фильма, а это было сравнительно недавно, в году примерно в семьдесят втором, если я ничего не путаю, я вдруг все поняла. Я поняла мгновенно, разом все. Я поняла, что высшим проявлением любви является смерть. Да-да, можете со мной не соглашаться, но это так.
2.
Вы себе можете вообразить замужнюю Джульетту, с кучей детишек? Правильно – не было бы тогда этого прекрасного произведения, в лучшем случае был бы длинный и скучный роман.
Вот в этом вся прелесть трагедии и заключается. Эти герои погибли на самом взлете любви, не успев еще разочароваться в этом ослепительном первом чувстве.
Сейчас на сцене не умеют играть любовь. Наверное, время романтизма закончилось, наступил практицизм. Печально, но факт. Я тоже не вписываюсь в это время и, поэтому может быть правильно, что меня ушли. Я совершенно не понимаю сегодняшних пьес, а также новомодных трактовок классической драматургии. Я не понимаю, что может означать… что должен чувствовать зритель когда, скажем, те же Ромео и Джульетта в сцене под балконом… кстати, балкона может совсем и не быть. Ромео в этой сцене может болтаться на турнике, а Джульетта… извините, мастурбировать.
И смех и грех. Мне режиссер в одной современной пьесе… с полгода назад… даже не буду называть имя режиссера. Нет-нет, не Борзоев, он только что пришел. Другой, но тоже из молодых совсем. Во время репетиции одной сцены он мне говорит из зала – «ты его любишь без ума. Только посмотришь на него, только услышишь его голос, так сразу и кончаешь». Я ему – «У меня еще полстранички текста, как я могу заканчивать?». Пока до меня дошло, что он имел в виду… в общем, сами понимаете, смеху было много. Но я тоже потом его отбрила. Когда отсмеялись, я реплику кинула – «от голоса моего партнера не только не может быть оргазма, но и преждевременный климакс в двадцать пять лет может наступить». На это мне этот… партнер мой, по поводу двадцати пяти и семидесяти, такое высказал оскорбительное, что я возмутилась и ушла со сцены. Сорвала репетицию первый раз в жизни. Видите, я тоже могу кусаться, когда надо.
Что-то мы ушли от темы… о чем мы?
Да, вспомнила. Высшее проявление… я смогу вам признаться, как врачу… и психологу. Сама себе удивляюсь, никому прежде не говорила… что это меня понесло вдруг?
Я много раз умирала на сцене. Смерть в своем проявлении, я имею ввиду, сценическую смерть, не настоящую, несет в себе… я замечала… великую тайну. Когда это происходит, наступает тишина… пауза. Зрительный зал вдруг становится одним большим сердцем, стукающим все реже… реже, пока совсем… «дальше – тишина», так говорит Гамлет. И когда это одно большое сердце перестает биться, когда наступает вот эта пауза, происходит нечто, что я и называю высшим проявлением Любви. Не понятно? По моему этого никто не понимает, но мне так кажется. Вернее, я убеждена в этом.
И я это испытывала много раз. Буквально, физически испытывала, вам это… понятно? Не понятно. Я испытывала то же чувство, которое, наверное, наступает от оргазма… разумеется, как я этот самый оргазм понимаю. Я это чувствовала.
В первый раз это было в «Оптимистической трагедии». Я играла Комиссаршу. Так вот, когда она умирает… когда я умирала… и Алексей брал меня на руки, поднимал, наступала великая пауза… а со мной, вдруг… вот как раз то и произошло, что просил меня режиссер недавно – я… ну, вы меня понимаете. Вот такие пикантные подробности, извините. Я не знаю насколько это психически нормально, но это было… было, и как раз это.
Потом я стала это испытывать каждый раз. И не только в роли Комиссарши. Я испытывала это и в Джульетте, когда «вонзала» в свое сердце кинжал. И в других своих ролях, в которых мне приходилось «умирать». И совсем необязательно было при этом, чтобы в это время меня касался мужчина, как в «Оптимистичке», или, скажем в «Барабанщице» Салынского… была такая пьеска про русскую разведчицу Нилу Снежко.
Но все это совершенно не сравнимо с тем, что было у меня с Дездемоной. С самого первого и до последнего спектакля, почти двадцать пять лет. Нет, на репетициях такого никогда не случалось, только при полном зрительном зале. Наверно, это можно назвать каким-нибудь половым извращением, вам, как психологу виднее.
Теперь вы меня понимаете, что для меня Любовь, не только необыкновенно светлое и чистое чувство, но и влечение… реакция тела, и соединены они неразрывно со Смертью?
И я подумала…
Очень странная эта трагедия – «Отелло». Она редко играется. На мой взгляд у Шекспира есть две трагедии такие. «Макбета» играют редко, потому что в этой трагедии есть какая-то… в общем, сплошная мистика. Актеры весьма суеверны, тонко чувствуют различные внутренние вибрации. Разумеется, я говорю о хороших актерах. Такие актеры боятся ее играть. Много непонятного происходит после в их жизни.
А «Отелло», как мне кажется, не очень сильная его трагедия – одна бенефисная роль и все. Роль сильная, требующая большого мастерства, но играть ее часто почти невозможно. У нас в театре она долго продержалась в репертуаре. Но каждый новый сезон, был новый исполнитель, новый Отелло. Обычно это был вновь поступивший в труппу актер, который хотел себя проявить. Только Дездемона была постоянно одна – я.
Господи, как они увивались за мной, пока играли эту роль. Да и я по сумасшедшему флиртовала… до известного момента. Дальше - ни-ни. Табу.
Между прочим, последним моим Отелло как раз и был Вахтанг. Вот он, кажется, по настоящему меня любил. Он очень хотел, чтобы я вышла за него замуж. К этому времени он уже два года вдовел. Но какая из меня жена – мне уже тогда за шестьдесят было. Да и ему тоже.
Вот, единственный раз чуть-чуть не случилось. Но как он меня любил, как он меня душил на сцене… пожалуй, это было самое сильное ощущение в моей жизни. Правда, правда, не смейтесь.
Мне послышалось? Мне показалось, что были два удара по трубе? Вы ничего такого не слышали? Два удара это сигнал бедствия. Черт возьми, в конце концов, есть же телефон. Но мы привыкли. Мы привыкли с сестрой сигналить по трубам. В то время у нас еще не было телефонов, еще не поставили. А потом, это вошло в привычку. По моему, я слышала два слабых удара… Нет, все же надо позвонить. Вдруг…
Как долго она не берет трубку. Какое-то нехорошее предчувствие у меня. Сестра… я говорила, она на три года меня старше и… и она, полная моя противоположность. Во всем. Черт побери, ты возьмешь, наконец, трубку или нет?
Прошу прощения, но я должна подняться выше этажом. Если хотите, можете подождать здесь или же можете считать, что наш разговор окончен и…
Вы хотите подняться со мной? Вероятно, мое волнение передалось и вам. Видите, как актриса я еще очень много могу, я еще могу заставлять чувствовать… заставлять волноваться.
Хорошо, пусть будет так, я вам буду даже очень благодарна, потому что, я действительно… и потом, сестра будет рада познакомиться с вами. Это же она звонила вам. Она будет рада видеть, что ее просьба выполнена. Только о нашем… о моих откровениях… ах, да… клятва Гиппократа, как и тайна исповеди… я ничего не путаю?
Мы пришли. Хорошо, что я взяла ключ от ее квартиры, не нужно будет звонить.
Надежда, мы пришли, ау-у… ты, я надеюсь, прилично выглядишь? Я привела гостя. Мне показалось…
Господи, Надя, ты что-то очень плохо выглядишь, тебе плохо? Так… я немного… подрастерялась. Так… телефон на кухне. Если не сложно, вызовите «скорую». Да-да, Ложечкина Надежда Ильинична… дом… Господи, какой наш… ах, да, дом сорок пять, квартира двадцать шесть… нет, это моя… тридцать. Семьдесят четыре. Скорее всего, сердечный приступ.
Что они ответили? Через минут десять? Хорошо. Спасибо вам.
Надя, ты лекарства… как не надо? Как не надо? Надо! Где у тебя нитроглицерин или что ты там принимаешь? Надька, не закатывай так глаза, тебе это не идет. Оставь этот театральный прием для меня. Наденька, сестренка, не пугай меня. Не то я и в самом деле подумаю, что ты собираешься… говори, говори, говори… все равно что, но только… только не уходи. И попытайся подумать, что я без тебя даже соли в доме не найду. Надя, у меня в этой жизни никого, кроме тебя нет, пойми ты это, черт возьми. Нельзя так, так не честно.
Ну вот, ну вот, тебе лучше? Я знала, что ты просто решила меня немного попугать. Прости меня, я страшная эгоистка, но ты же знаешь, что театр отнимает у меня… что ты говоришь? Да-да, мне позвонили… мне позвонили. Они берут меня обратно – я еще нужна театру, а ты нужна мне, так что не смей умирать, слышишь. Я тебя очень люблю, не умирай. Сейчас «скорая» приедет, тебе сделают укольчик и все пройдет, вот увидишь… слышишь звонок, это верно они. Молодой человек, если не трудно… да, Надя, это… это мой поклонник, все хорошо, мы еще повоюем.
Товарищи… господа, простите, сделайте что-нибудь, вы же видите…
Как? Все? Она… она уже умерла? Так просто? И ничего мне сказала, не простилась? Как же так… а я еще жива… Наденька, так… так нельзя.
Нет, нет, нет, мне не надо никаких успокаивающих, я в порядке, я в порядке. Я просто потрясена. Куда звонить? А, это вы вызываете перевозку. И ее увезут. Куда ее увезут? В морг? Зачем, что так положено? А как же… я совершенно растерялась… что дальше… как? Завтра, по этому телефону обо всем… когда, куда и как. Я поняла. Мне кажется, что я поняла.
В чем ее повезут? В чем есть? Но этот халатик… это старенький. Потом? Хорошо, пусть будет потом, да-да, я решу, я что-нибудь придумаю. Нет, мне решительно не нужно никаких лекарств. Я в полном в порядке, я готова на выход. Простите, не то говорю… я понимаю. Да, этот молодой человек… вы немного побудете еще со мной? Мне еще нужно привыкнуть к мысли… до меня еще не доходит. Я будто в каком-то тумане. Надо это состояние запомнить и потом в какой-нибудь роли…
Господи, что я говорю. Ради всего святого, не уроните. Бережнее пожалуйста, это самый дорогой человек, кроме нее у меня никого… Спасибо, вы очень любезны, это трогает до глубины души. Наденька, я не прощаюсь, я тебя еще увижу. Прости, что тебе придется лежать где-то… одной.
Вот и все. Увезли. Я как-то… как-то не могу еще в это поверить. Вот, давеча еще, еще три часа назад мы вместе обедали. Вот здесь, на кухне. Вот даже посуда еще не вымытая. Это непорядок. Я помою, это недолго. Две тарелки… Надежда, а где… перчатки?... Нет, так нельзя… это невозможность, нелепость какая-то. У меня еще… будто вышла… или спустилась в универсам за хлебом. Она еще здесь, я чувствую ее присутствие.
Я не могу здесь находиться. Давайте, спустимся ко мне. Вот только… только, я сейчас на минуточку
