Предисловие: Писатели везде наследили, наворотили дел. Тот случай, когда зреть в корень, не во благо. Потому они первыми попадают под раздачу.
Та, которая зрит в корень, написала: «Всё, что ни делается, всё – к худшему!». Беда в том, что большинство так не считает.
Будем руководствоваться принципом – из двух зол выбираем наименьшее. День смеха не за горами. После него придётся книжки читать. Чак Паланик – один из моих любимых авторов. Только смутно помню содержание прочитанных когда-то его книг. Беда в том, что всё прошлое откалывается, как огромный айсберг. Не помнить – надо всё. И дело вовсе не в надвигающейся деменции. «Большой Брат не следит за тобой. Большой Брат поёт и пляшет. Достает белых кроликов из волшебной шляпы. Всё время, пока ты не спишь, Большой Брат развлекает тебя, отвлекая внимание. Он делает всё, чтобы не дать тебе время задуматься. Он делает всё, чтобы тебя занять. Он делает всё, чтобы твоё воображение чахло и отмирало. Пока окончательно не отомрёт. Превратится в бесполезный придаток типа аппендикса. Большой Брат следит, чтобы ты не отвлекался на что-то серьёзное. Но лучше бы он следил за тобой, потому что это значительно хуже — когда в тебя столько всего пихают. Когда столько всего происходит вокруг, тебе уже и не хочется думать самостоятельно. Ты уже не представляешь угрозы. Когда воображение атрофируется у всех, никому не захочется переделывать мир» (Чак Паланик, «Колыбельная»).
Писатели везде наследили, наворотили дел. Тот случай, когда зреть в корень, не во благо. Потому они первыми попадают под раздачу. Ахматову при жизни назвали «врагом народа». 14 августа 1946 года вышло постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». В нём Ахматову назвали «типичной представительницей чуждой советскому народу пустой безыдейной поэзии», которая вредит воспитанию советской молодёжи. Поэту запретили издаваться и исключили из Союза писателей. Через много дней она сказала: «Скажите, зачем великой моей стране, изгнавшей Гитлера со всей его техникой, понадобилось пройти всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?». Следующая книга Ахматовой выйдет лишь спустя 12 лет, в 1958 году. Ей пришлось единожды прогнуться, восхваляя Сталина, чтобы спасти сына. В 1949 году был в третий раз арестован сын Анны Ахматовой Лев Гумилев. В надежде спасти его поэт создает сборник «Слава миру» (фактически — «Слава Сталину»):
«И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли!»
Однако прогиб ничего не дал. Лев Гумилев вышел из лагеря только в 1956 году. Впоследствии сын считал, что Ахматова недостаточно «хлопотала» за него, он не хотел знать и видеть мать. В своё время ушла от мужа, потому что он разжёг самовар её рукописями. Сын говорил, будь он сыном простой бабы, всё могло бы сложиться иначе. Виноваты стихи? Сама Ахматова говорила: «Стихи — это катастрофа! Только так они и пишутся». Обычно стихи пишутся без свидетелей. Процесс настолько интимный, интимнее не бывает. Но вдохновение приходило к ней всегда неожиданно. «В эти минуты Ахматова ощущала неясный внутренний шум, музыку и ритм, которые потом в каком-то «мычании» выливались в поэтический образ. Сочиняя стихи, она ходила по комнате и «гудела» — повторяла вслух возникавшие слова и строки. Поэт Анатолий Найман называл это «жужжанием» и «гулом поэзии»: «Вдруг, во время очередной реплики собеседника, за чтением книги, за письмом, за едой, она почти в полный голос пропевала-проборматывала неразборчивые гласные и согласные». При этом Ахматова сразу записывала стихи: вместо строчки, ещё не существующей, ставила точки, записывала дальше, а пропущенные вставляла потом, иногда через несколько дней». С такой записной книжкой повесилась Марина Цветаева. Нынешним поэтам, которые хоть иногда слышат «гул», проще – можно записать в телефон, пробормотать слова.
По иронии судьбы Анна Андреевна умерла в день смерти Сталина. В тот самый день, 13 лет назад писательница Евгения Гинзбург написала: «Я упала руками на стол и бурно разрыдалась. Тело мое сотрясалось. Это была разрядка не только за последние несколько месяцев ожидания третьего ареста. Я плакала за два десятилетия сразу. В одну минуту передо мной пронеслось всё. Все пытки и все камеры. Все шеренги казнённых и несметные толпы замученных. И моя, моя собственная жизнь, уничтоженная его дьявольской волей. И Алёша, мой погибший сын... Где-то там, в уже нереальной для нас Москве, испустил последнее дыхание кровавый Идол века — и это было величайшее событие для миллионов ещё недомученных его жертв, для их близких и родных и для каждой отдельной маленькой жизни. Я рыдала не только над монументальной исторической трагедией, но прежде всего над собой. Что сделал этот человек со мной, с моей душой, с моими детьми, с моей мамой...».
Ахматова обожала Пушкина, выучила за полгода английский, чтобы прочесть подлинного Шекспира. Она написала на титульном листе своего поэтического сборника: «Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, в чью эпоху я живу на земле». Эпоха Шостаковича охватывает более пяти десятилетий. В чью эпоху, интересно, живём мы?.. Сам Шостакович в 30-е жил в ожидании ареста. В военные сороковые он – сталинский лауреат всех существующих степеней, обласканный властью и воспетый лучшими поэтами за свою великую Седьмую («Ленинградскую») симфонию. Потом ещё два десятилетия большой славы. Но у этой славы была изнанка, состоящая из неимоверных терзаний, жизни на грани нервного срыва, состоящей из бесконечных компромиссов, душевной боли и всё усиливающегося разлада между тем, что положено говорить с трибун и в интервью, и тем, что на самом деле он сам думал, чувствовал, знал, одинокого композиторского труда. «И только одно утешение – музыка, и только одно оправдание – ни одной фальшивой ноты, ни одного заказного сочинения к дате». Только Музыка, за которой аресты, ссылки, уплотнения, война, блокада, эвакуация, смерти. зловещие статьи в «Правде» без подписи, страшные постановления ЦК. В книге Елены Якович «ДВОЕ» молодая жена Шостаковича Ирина Антоновна рассказывает о том, как он скрывался, чтобы не подписывать коллективное письмо, осуждающее Сахарова. Просто шёл в кинотеатр «Октябрь» на Калининском проспекте, покупал билеты сразу на несколько сеансов. Для Шостаковича это был способ избежать позора. «Не подписывать, не отвечать на звонки, не сотрудничать, не идти на сделку с собственной совестью. Протестовать или качать права было бессмысленно. Но и оставаться молчать – невмоготу. Спасала музыка».
У каждого свой спасательный круг, а спасение утопающих, как известно, дело рук самих утопающих.
Вот зачем я это написала? После этого начнёшь верить во всякую чушь. Хотела записать совсем другое – жизнеутверждающее, ибо несколько раз за день вслух сказала себе: «Проживаю свою самую лучшую жизнь!». Даже спела вполголоса одну песенку, за которую в лучшем случае в лоб дадут. Что за жизнь?! То за стихи прилетит, то за песню. Когда за мысли будут наказывать, тогда точно солдатиком в прорубь. Вот! За мысли крамольные мне уже прилетело. Провалилась в прорубь, не по своей воле, чисто случайно. Приняла волшебную зелёную тайскую таблетку и жду большего звездеца. Ведь не вся провалилась, одной ногой только. Весна решила резко взять нас в оборот – потеплело за день не на шутку, и это после большого холодного марафона. Не верю в силу слов, но в этом явно что-то есть. Например, похвастаешься, что не болеешь, и болезнь сразу тебя найдёт. Молчать надо в тряпочку – целее будешь. Сколько живу, всё никак не дозрею до такой простой вещи. Проживать свою лучшую жизнь надо молча. Писать и говорить не одно и то же, это не считается. Надо же зафиксировать момент, чтобы грело душу в худшие дни, а они будут. Окаянные дни, иного не дано.
Наказать писателя совсем просто. Запретить писать, отобрать рукописи, сжечь их, наконец. Худшего исхода не придумаешь. Василий Гроссман написал Хрущёву: «Я прошу Вас вернуть свободу моей книге, я прошу, чтобы о моей рукописи говорили и спорили со мной редакторы, а не сотрудники Комитета Государственной Безопасности. Нет правды, нет смысла в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, ведь я её написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от неё. Я по-прежнему считаю, что написал правду, что писал её, любя и жалея людей, веря в людей. Я прошу свободы моей книге». Речь идёт о его книге «Жизнь и судьба». Сотрудники КГБ конфисковали у Гроссмана экземпляры романа. Также роман был изъят из редакции «Нового мира», главный редактор журнала «Знамя» В. М. Кожевников сам отдал свой экземпляр в КГБ. Все экземпляры рукописи романа были изъяты офицерами КГБ не только в издательствах, но и у знакомых писателя хранивших копии. Сотрудниками госбезопасности у Гроссмана была отобрана подписка о том, что у него более не осталось ни одного экземпляра. Член Политбюро М.А. Суслов огласил подготовленное референтами (сам он роман не прочёл) решение о том, что о возврате рукописи «не может быть и речи» и что роман может быть напечатан в СССР не раньше, чем через 200—300 лет. К счастью, триста лет ждать не пришлось. Незадолго до смерти писатель завещал Семёну Липкину напечатать роман: «Чтобы знали, чтобы знали». Два экземпляра рукописи остались на свободе. У Семена Липкина, который хранил его в Москве на квартире брата в Армянском переулке. Другой – передан близкому другу Вячеславу Ивановичу Лободе и отвезён им в Малоярославец. Семья Вячеслава Лободы прятала рукопись «Жизни и судьбы» почти 30 лет. В конце 1974-го Семен Липкин передал хранившуюся у его брата рукопись Владимиру Войновичу для фотокопирования и отправки на Запад. Это я к тому, что с Липкиным общалась, не осознавая важности момента, масштаба личности. Сфотографировалась с Зюгановым, а с Липкиным не догадалась.
Одна поэтесса потеряла своё самое лучшее стихотворение, написанное в пьяном угаре. У других изымают. Опасные люди эти поэты. Или они алкоголики, или сплошные бунтовщики. Не надо играть рифмами, а то не дадут проживать свою лучшую жизнь. «Многим пишущим в рифму делался недвусмысленный намёк о возможных последствиях своей любви к поэзии, всегда бывшей в России одной из высших форм свободомыслия».
Я же проживаю свою лучшую жизнь без стихов. Без стихов, значит, бояться мне нечего. Другие грехи – это просто мелкие козни. Пишу, в это время Керен или Кирюля дело говорит. Она озвучила то, о чём боюсь даже думать. Говорит о том, что она атеистка, что считает верующих шизофрениками. Писать не есть думать или говорить. Это не считается.
[font="Times New Roman",
|
